В одном просвещённом граде, коего жители более всего на свете чтили предсказуемость и размеренность, служил управитель денежных дел. Сей муж, подобно искуснейшему капельмейстеру, годами выводил своей палочкой единый для всех размер: то ускоряя его до allegro furioso, то замедляя до тягучего largo. И всё в граде шло своим чередом под сей навязанный ритм: и торговля, и цены, и даже думы обывателей подстраивались под метроном. Внезапно же, посреди исполнения сложнейшей финансовой симфонии, капельмейстер сей, коего главной добродетелью почиталась устойчивость, швырнул палочку о помост, сорвал с себя расшитый золотом мундир предсказуемости и, не докончив такта, заявил, что уходит досрочно в частную жизнь. Оркестр онемел, а публика, воспитанная на чётких нотах, пребывала в глубочайшем смятении, ибо усмотрела в сем поступке не что иное, как крамолу против основ мироздания. Ибо коли сам блюститель графика живёт по вдохновению, то что же остаётся прочим? Жить по наитию? Сие пахло уже чистейшей анархией.