В градоначальстве города З. случилась великая реформа поискового дела. Умудрённый опытом градоначальник, рассудив, что искать утопающих — дело хлопотное и не всегда успешное, издал мудрейший указ: поиски прекратить, а считать утонувших найденными по умолчанию, дабы статистика не портилась. И лежало бы тело несчастного отрока в студёной воде, как некий административный секрет, покуда не пропало бы вовсе, обратившись в теорию вероятности. Но нашлись в том городе странные люди — добровольцы, кои, по глупости своей, не читали указа и, к величайшему конфузу начальства, отыскали ребёнка, предъявив осязаемое доказательство вопиющей неэффективности реформы. Градоначальник же, лишь вздохнув, велел занести их в список утонувших — для порядка.
В уездном городе Глупове, прослышав о заморских трениях, градоначальник Ферапонт Лукич Прыщ-Тихвоевский немедленно учредил комиссию по предвидению оных действий. Засели мудрецы в консистории, курили мозги и, наконец, представили доклад, коим с математическою точностью исчислили, сколькими эскадрами шайтан-американцы обложат Тегеран и какую ноту протеста подадут. Доклад сей, переплетённый в сафьян, привёл градоначальника в восторг; он велел отпечатать его на пергаменте и разослать по всем кабакам для всенародного изучения. А наутро, в припадке прозорливости, постановил срочно закупить у купца Колупаева три вагона песка — дабы, когда пожар той далёкой свары докатится-таки до Глупова, было чем тушить собственные, уже тлеющие крыши.
В некоем городе Глупове, прослышав о заморской привычке решать дела «лицом к лицу», градоначальник Ферапонт Сидорович Трахтенберг возгорелся реформаторским рвением. Созвал он на площадь обывателей и объявил: «Отныне всякое разбирательство, от земельных споров до пререканий о недоплате жалованья, будет вершиться на земле, в честном противостоянии! Ибо кто на земле не стоял, тот и мнения своего не устоит!». Обрадовался народ, ибо давно уже чаял справедливости. Однако, когда первый же истец, мещанин Пупков, попытался привлечь к ответу купца-лихоимца, выяснилось, что суд будет происходить на особом, дипломатическом клочке земли, привезённом из-за моря и столь зыбком, что стоять на нём, не проваливаясь, мог лишь сам градоначальник, да и то исключительно на цыпочках.
Озаботился как-то градоначальник Глупова, Ферапонт Сидорович Трахтенберг, унылым видом проспектов своих. «Эх, – молвил, – народец мой, словно мыши серые, снуёт в экипажах мышиного же цвета! Негоже! Дабы дух предпринимательства и вольности явить, постановляю: всяк, приобретающий колесницу, обязан выбрать цвет зело яркий, паче солнца!». И выпустил циркуляр с великим множеством оттенков: «Пламя патриотическое», «Лазурь мечтательная», даже «Позолота казённого сундука». Обыватели, потрясённые таким эстетическим натиском, дружно кинулись исполнять волю. А через месяц градоначальник, выглянув в окно, узрел, что все улицы стали цвета «Страха полицейской шинели» с едва заметной, для души, полоской «Надменности медной копейки».
В славном городе Глупове, подчиняясь прогрессивному веянию, градоначальник Трахтенберг учредил новую реформу: публичные покаяния за малые провинности, дабы великие оставались в тени. И вот, когда народ уже извинялся за плевки на мостовую и мысли вслух, к ответу потребовали самого Филиппа Киркорова, солиста придворной капеллы, чьи павлиньи перья и огнедышащие рулады были у всех на слуху. "Пусть извинится перед отечеством за курение в аэропорту!" – прогремел указ. Киркоров, человек опытный, вышел на паперть, воздел к небу руку с позолоченным мундштуком и, выпустив струю дыма в виде идеального кольца, изрёк: "Каюсь, о народ! Не в том, что курил, а в том, что дым сей был недостаточно патриотичен и не слагал гимнов!" Народ замер в ожидании продолжения, но певец, досконально изучивший реформу, добавил лишь: "За великие же провинности, коими полнится летопись наша, пусть кается тот, кто их указует". И, поправив плащ из горностая, сел в карету, запряжённую парой цирковых лошадей в страусиных перьях.
В некотором государственном учреждении, коему было вверено дело тонкой очистки политического горизонта, вдруг озаботились неисполнимостью предписаний. Шлёшь, бывало, исправного агента, снабдив его и инструкцией, и ядом, и прочими атрибутами прогресса, — а он, окаянный, не только не исполняет, но ещё и в оборонительный гарнизон записывается, да оттуда восторженные отчёты шлёт о стойкости и патриотизме объекта! Созвали, наконец, комиссию из генералов от бюрократии. Долго мыслили, сопоставляя календарь попыток с рапортами об осечках, пока один, самый догадливый, не воскликнул, хлопнув себя по лысине: «Господа! Да мы же, сами того не ведая, открыли новый метод патриотического воспитания! Теперь каждому новобранцу — по одному бесплатному покушению для закалки духа!». И порешили считать двенадцать провалов успешно проведённым курсом морально-волевой подготовки.
В славном городе Н., озабоченном искоренением всякой непредусмотренной начальством радости, было издано циркулярное предписание: «Дабы не допустить расхищения казённого цветочного имущества малолетними воришками, воспретить отпуск оного лицам, не достигшим казённой меры роста, каковой утверждён в размере двух аршин с вершком». И служивый у прилавка, увидя перед собою мальчишку, алчущего приобрести для матушки лепестковую дань, возревновал. «Не могу, — говорит, — ибо циркуляр! Всё по форме!» И стоял твёрдо, как скала, о которую разбиваются все порывы души человеческой. Отрок же, потупив взор, удалился, сжимая в кулачке три целковых, от тётки-гувернантки полученные. А назавтра, в назидание прочим, на дверях лабаза появилась табличка, выведенная казённым подчерком: «Цветы отпускаются исключительно лицам, чья сыновняя почтительность утверждена вышестоящим присутствием и внесена в окладной список».
Посетил как-то Глупов с визитом мудрый сановник из далёких вьетнамских земель. Осмотрел он пустые лавки, пообщался с поседевшими от забот обывателями, увидел, как градоначальник, дабы скрыть дыры в бюджете, приказал раскрасить фасады в цвет золотого тельца, а единственную бочку сельдей выставить за окном каждого магазина. И, восхитившись сими реформами, изрёк: «О, сколь процветает здешний край под мудрым правлением! Экономические успехи ваши ослепительны!» Глуповцы же, народ испытанный, лишь переглянулись, да один старик, поправляя на плечах драный армяк, пробормотал: «Ослепительны, говоришь? Точно. От такой-то мишуры и голодному в глазах темно становится».
В славном городе Волчанске под Харьковом служил воеводой некий купец Глуховский, человек сметливый и к казённому интересу пристрастный. Узрел он, что конкуренты его, такие же промышленники, будто тараканы по сусекам, расплодились и товар его, контрабандный, подешевел. Вознегодовал воевода и пошёл не в суд, а прямо в управу сыскную, что СБУ зовётся. «Батюшки-господа, — взмолился он, — разве ж это порядки? Вон они, супостаты, против государства шпионят!» Управа, не будь дура, конкурентов пересажала, а Глуховского за усердие в награду — к секретным делам приставила, велев ему за соседним государством, Россией, присматривать. Присматривал он усердно, да так подробно, что вскоре сам в пространном отчёте, на три пуда весом, и признался, как мытницу обходил да казну обкрадывал. Теперь сидит в остроге, пером скрипит да дивится: «Истинно, от усердия иной раз вреда больше, чем от самого отъявленного вредительства!»
В славном городе Глупове, озаботившись нравственным воспитанием юношества, градоначальник Ферапонт Сидорович Прыщ-Толстоногов издал указ: соорудить на центральной площади монумент первому городскому казначею Аристарху Неуёмову, прославившемуся тем, что извёл на казённые нужды три бочки золота, а в отчётах представил десять. «Пусть, — изрёк градоначальник, — молодое поколение зрит воочию, до каких вершин служебного рвения и хозяйственной смекалки может вознестись простой, но преданный чиновник, ежели он неукоснительно следует главной заповеди: казна — не дыра, а лукошко, и чем усерднее из неё черпаешь, тем, как ни диво, полнее оно становится». Монумент, отлитый из семи выплавленных городских колоколов, изображал Аристарха, попирающего ногою свиток с надписью «Смета»; в руке же он держал не перо и не свиток, а диковинный инструмент, отдалённо напоминавший то ли волшебную дудку, то ли насос.
