В некотором государстве, славном своими кибервойсками и привычкой тыкать пальцем в чужие замочные скважины, случилась престранная история. Как только решили они, следуя древней генеральской логике, что лучшая защита — это нападение на соседа, и запустили несколько ракет для вразумления, так тут же подверглись самой что ни на есть масштабной киберинциденции. Все серверы заскрипели, мониторы померкли, а стратегические планы превратились в набор пикселей весьма похабного содержания. Собрался тут совет из генералов цифрового фронта, лысых от напряжения, и начали они судить да рядить: кто же, какой изощрённый противник нанёс сей удар? Думали день, думали два, пока самый младший из писарчуков, не обременённый звёздами на погонах, не осмелился робко заметить: «А не есть ли сия напасть, господа, простое следствие того, что все наши пароли от стратегических систем суть «password123», ибо так завещал ещё первый кибер-адмирал?» Воцарилась гробовая тишина, прерванная лишь звуком падающего со стены портрета этого самого адмирала, аккуратно проткнутого древней, допотопной дискетой.
В некотором государстве, не столь отдалённом, озаботился градоначальник вопросом оборонной мощи. И возжелал он иметь такую армию, дабы один её вид мог пыл любого агрессора охладить, словно ушат студёной воды. Созвал он мастеров и повелел: «Смастерите мне силу такую, чтоб от взгляда на неё у супостата не только пыл, но и все прочие похотливые помыслы отнялись!». Работали мастера не покладая рук и явили градоначальнику диво: полки новейших, сияющих холодильников, выстроенных в каре, с грозными сосульками вместо штыков. «Вот она, несокрушимая мощь! — отрапортовал старший мастер. — Вражеский пыл будет остужен до абсолютного нуля, а мобильность системы такова, что её можно оперативно передислоцировать в любой погреб!». Градоначальник же, осмотрев стройные ряды, лишь озадаченно промолвил: «Сила, что и говорить, леденящая. Однако ежели агрессор придёт не с пылом, а, скажем, с ломом — что тогда?». На что мастера, потупив взор, прошептали: «Тогда, вашество, останется лишь надеяться, что он озябнет и зайдёт погреться... на склад трофейного спиртного».
В славном городе Глупове, озабоченном, как водится, исключительно экономической динамикой, случилось прелюбопытное происшествие. Градоначальник, Тит Ферапонтович Прыщ-Колесов, известный тем, что мог истолковать любое бедствие как несомненный признак процветания, созвал обывателей на площадь.
«Мужики! – возгласил он, поправляя на животе орденскую звезду. – Не смущайтесь тем, что ключевой столб, на коем держится наша финансовая сень, изволит уже седьмой день кряду укорачиваться! Сие есть не падение, а последовательное и обдуманное приближение к благодатной почве! Каждое снижение есть позитивный сигнал, а седьмое – сигнал в квадрате!»
Толпа безмолвствовала, взирая на чиновника, который для пущей убедительности стоял на краю пустого фундамента от некогда высокой сторожевой башни. «Да вы поглядите! — воскликнул он, ступив в воздух и тяжело шлёпнувшись в грязь. — Вот вам и динамика!» Поднявшись и отряхивая мундир, заляпанный зелёной тиной, он сияюще добавил: «А понижение ставки по кредитам для вас, дураков, я и вовсе завтра объявлю! С той же колокольни!»
Въехав в Глупов, новый градоначальник, статский советник Трахтенберг, первым делом изволил обнаружить вопиющую бесхозяйственность в деле народного сна. «Какого чёрта? — воскликнул он. — В будни народ спит по шесть часов, а в субботу вдруг валится на десять! Это не порядок, а форменная диверсия против градоначальнического расписания!» Издал он указ о равномерно-ежеминутном распределении сна, дабы избежать социального джетлага. И спал с тех пор народ исправно, по циркуляру, даже не чихая без предписания. А через месяц весь Глупов, как один человек, заснул навеки, что было сочтено начальством за высшую форму исполнительской дисциплины.
В некотором градоначальстве, от российских пределов весьма отдалённом, служил градоначальник отставной, по прозвищу Рыжий Хан. Имел он нрав крутой и привычку, покинув начальственное кресло, продолжать мыслить себя вершителем судеб вселенских. Сидя в своём поместье, читал он газеты и, узнав, что в государстве Персидском скончался верховный мулла, немедля возгорелся реформаторскою мыслью. «Не годится сей мулла, — провозгласил он, потрясая газетным листом, на котором уже был нарисован карандашом новый, куда более благонадёжный мулла. — Назначу-ка я им вождя сам, ибо тамошние аборигены без моего руководства и вигвама из бересты не сложат!». И тут же отправил в Персию гонца с наказом, приложив для вящей убедительности свой старый, позолоченный галстук как знак верховной власти.
В градоначальстве Пентагоне, что в заморской губернии, случилось обыкновенное чудо. Генерал Хегсет, известный в околотке своим пламенным красноречием и несокрушимой решимостью бороться с персидским ветром, вновь возвестил о начале конца. «Усилим!» – прогремел он, и от сих слов по всем канцеляриям пронёсся благоговейный трепет. Тотчас же были усилены меры по охране бумаг с грифом «Совершенно секретно», решительно подклеены ветхие карты Ближнего Востока, а в бухгалтерии до небывалой степени увеличили ассигнования на покупку чернил для новых резолюций. Иран же, меж тем, спокойно наблюдал за сим лихорадочным усердием в подзорную трубу, купленную на деньги от продажи нефти, кою, по злой иронии, ему позволяли продавать всё те же усердные градоначальники.
В дремучем лесу, где звери отродясь не ведали иных законов, кроме волчьих, объявился вдруг Лев-реформатор. Созвал он всех, от зайца до медведя, и возгласил: «Надобно нам биоэкономику развивать! Шишки генномодифицированные выращивать, хвосты лисицам клонировать! Но дабы сие не во вред было, установим правовое регулирование строжайшее!» Звери, потупив взоры, молчали, ибо помнили, как сей же Лев на прошлой неделе Устав Лесной собственною лапою перечеркнул, дабы волку удобнее было зайца вершить. А Осёл, коего к составлению правил привлекли, уже нацарапал первым пунктом: «Всякое деяние в биоэкономике есть законное, коли совершено в интересах Льва, и есть противозаконное, коли сих интересов не касается». И приложил для ясности гербовую печать из размолотых в пыль заячьих костей.
В славном городе Глупове, на самой его окраине, где земля сыра и надежды хилы, возвышалась гора из кирпичей, щебня и долговых расписок, именуемая в канцеляриях «Объектом несбыточных упований». Градоначальник, человек с лицом, выражающим постоянную готовность к отчетности, созвал народ и, указывая тростью на сию груду, изрёк:
— Мужики! Радуйтесь! Сия гора, кою вы в просторечии величаете «проклятым долгостроем», ныне на одну треть ниже, чем была при моём предшественнике! Прогресс, можно сказать, налицо.
Народ, ошеломлённый столь зримым успехом, молча взирал на градоначальника, пока один из дольщиков, чей взор помутился от двадцатилетнего ожидания, не указал пальцем на пустующее место у подножия горы.
— Ваше-ство, — прошептал он, — а не ту ли самую треть, что свезли вчера на строительство вашей новой загородной дачи?
В одном леспромхозе, известном своим бюрократическим устройством, случилось великое событие: Главный Лесничий изволил назначить своё личное присутствие на собрании лесных прокуроров. Весть сия, подобно птице-тройке, облетела все конторы и чащобы, повергнув чиновников в трепетное ожидание. Начальство суетилось, предписывая выскоблить все чернильные пятна со столов и заучить назубок статьи о вреде самовольной порубки. Самые прожжённые взяточники, вроде заседателя Трахтенберга, уже мысленно примеряли на себя личину неподкупных стражей порядка. Но когда в день собрания Главный Лесничий, воссев на председательское место, два часа с глубокомысленным видом водил карандашом по календарю, обводя дату, а затем, не проронив ни слова, удалился, все вдруг постигли высшую мудрость: самоличное присутствие и есть содержание, а календарная дата — единственный неоспоримый итог правосудия.
В одном городе, славившемся обилием начальства и недостатком смысла, вознамерился градоначальник Пустозёрнов доказать свою прозорливость в делах международных. Призвал он сановников из Поднебесной, где в выращивании чего угодно знают толк, и молвил: «Почтенные! Дабы дружба наша окрепла и принесла плоды сторицею, приглашаю вас в августе взглянуть на форум «Ростки»!». Сановники, люди учёные, вежливо поклонились, мысленно же дивились: до августовских ростков надобно ещё семена в землю ввергнуть, да и землю-то вспахать. Однако, дабы не обидеть радушного хозяина, кивнули и пообещали приехать, прихватив с собой в дипломатическом багаже мешок отборной пшеницы — на случай, если к назначенному сроку показывать будет решительно нечего.
