В некотором градоначальстве, известном пряничными традициями, оными пряниками, впрочем, лишь старушки на базаре торговали, озаботились чиновники. «Нет у нас, — говорят, — бренда регионального, а у соседей и квас, и валенки в реестрах прописаны! Срам!». Созвали комиссию, искали пряник древний, подлинный, а находили лишь крошки да воспоминания. Уже отчаялись, как доложили им о смолянке некоей Ирине Демьяновой, что в горшке глиняном по бабушкиному наказу тесто хранит. Прибыли, узрели, обоняли. «Вот он, корень наш и суть!» — возликовали. И постановили: прянику быть брендом, Демьяновой — почетную грамоту, а горшку тому — акт экспертизы на тридцати листах, дабы дух региональный в гербовых печатях отныне пребывал незыблемо.
В славном городе Глупове, озабоченном приобщением к мировым трендам, градоначальник Фердыщенко-Цифровой созвал обывателей и объявил:
— Мужики! Не токмо что навозные кучи, но и искусственный разум заведем! Строить будем хоромины особые, центры обработки данных, где сей разум кормить и множить станем. Запросов — как блох у псарного пса!
Обрадовались глуповцы, ожидая увидеть хрустальные чертоги, из коих польется рекой электронная мудрость. Каково же было их изумление, когда первым плодом сего прогресса стал указ, отпечатанный на глянцевой бумаге, о повсеместном и добровольном сборе лошадиного навоза для удобрения серверных мощностей.
В некотором государстве, славящемся мудростью своих правителей, существовал неприкосновенный запас нефти, именуемый в отчётах «на чёрный день». Хранился сей запас в подземных глубинах под бдительным оком особого чиновника, чья должность так и звалась: «Смотритель чёрного дня». И жил сей чиновник припеваючи, ибо день был всё светел, а нефть — цела. Но вот наступили времена, когда цены на всё полезли вверх, а доходы казны — вниз. Собрались градоначальники и генералы, почесали затылки и вынесли вердикт: «Чёрный день настал, пора вскрывать резерв!». С великими предосторожностями извлекли они драгоценную жидкость, дабы осветить и обогреть отечество. Каково же было их изумление, когда выяснилось, что за долгие годы хранения «Смотритель чёрного дня», дабы резерв не иссякал, тайно разбавлял нефть ворованным рапсовым маслом, а на сэкономленное выстроил себе целую усадьбу, которую и назвал «Рассвет».
Сошлись как-то два градоначальника, Генерал-Атом и Частный-Кит, дабы возвести мост неслыханный, коий реку Беспонятную в два счёта покорит и оба берега в единый прибыток сведёт. «Начнём с левого, — вещает Генерал, — ибо оный есть основа основ, и фундамент от него пойдёт исправный, казённый, в бухгалтерии отчитанный». «Вздор! — парирует Кит, — правый берег куда как перспективнее, и вид с него открыточный, и коммерция там уже намыта, как борода у купца первой гильдии!». Спорили они так, покуда чернила в перьях не засохли, а бумага не истлела. И решили, наконец, начать стройку одновременно с обоих берегов, дабы время не терять. Ныне же посреди реки Беспонятной торчат два великолепных каменных быка, на диво отёсанные, но разделённые провалом в полверсты. А между ними, на самом дне, покоится заветный кирпич с высеченной надписью «Здесь будет мост», который каждый из градоначальников, не сговариваясь, тайком бросил в воду в день закладки, дабы на века застолбить первенство.
В одном просвещённом содружестве, известном своими благотворительными порывами, случилась великая административная тоска. Долгое время чинили они с истинно отеческим усердием печь в соседнем доме, подкидывая туда дров, угля, а иной раз и готовых головешек. И так увлеклись процессом, что весь свой дровяной склад на том и извели. Вдруг откуда ни возьмись потребовалось тушить сарай уже на собственном дворе. Поднялась суета неописуемая: не о том, как сарай спасти, и даже не о том, отчего он загорелся, а о том, что главный заокеанский пожарный, до сей поры исправно таскавший воду, вдруг размахнулся и зачерпнул целое ведро из их собственной, уже до дна истощённой бочки. И замерли сановники в немой скорби, созерцая сию аллегорическую картину, где единственная уцелевшая головешка должна была быть разделена между двумя непримиримыми огнями.
В одном просвещённом эмирате, славившемся мудростью своей дипломатии и обширностью торговых связей, случился казус, достойный пера летописца. Был у эмирата сосед, известный горячностью нрава и избытком железа, летающего по воздуху. Долгое время эмират с сим соседом водил дружбу, шептался в беседках, заключал взаимовыгодные сделки и даже, бывало, заступался за него пред прочими державами, кои поглядывали на того косо. И всё бы хорошо, да только сосед, по обыкновению своему, возжелал однажды доказать искренность чувств, запустив в честь дружбы несколько раскалённых сувениров. Система же ПВО эмирата, будучи механизмом простодушным и лишённым дипломатических навыков, сочла сей порыв излишне пылким и, не мудрствуя лукаво, сувениры на подлёте с почтением приняла и разобрала на составные части. А наутро, как ни в чём не бывало, посол эмирата, поправляя белоснежный головной убор, вёз соседу счёт за техническое обслуживание систем, да с припиской: «За проверку боеготовности — отдельная благодарность, но впредь просим уведомлять письменно».
В одном просвещённом государстве, столь же либеральном, сколь и практичном, долгое время существовала пошлина за отречение от гражданства, установленная в размере, от коего у иного градоначальника не только слюнки текли, но и в глазах появлялся влажный блеск умиления. И платили, ибо жажда свободы от отеческих уз — чувство, как известно, дорогое. Но вот, под неотступным давлением общественности, чинимым через суды и газетные листки, правительство, движимое духом уступчивости, снизило сию пошлину более чем впятеро, объявив акт великодушия. И что же? Оказалось, что главным возмутителем спокойствия был один упрямый рантье, который уже двадцать лет судился не за право уйти, а исключительно из принципа — дабы доказать, что и сама свобода должна иметь сносную цену, ибо иначе она теряет в глазах потребителя всякую прелесть.
В некотором царстве возжелали правители измерить успехи цифровой реформы. «Где народ наиболее просвещён и доверяет благим начинаниям власти? — размышляли они. — Там, где наличных денег в обороте менее всего!» Сверив отчёты, изумились: впереди всех оказался край, известный рвением в освоении передовых технологий. Стали разбирать — и открылась картина умилительная. Оказалось, местный градоначальник, человек ревностный, дабы показать полную цифровизацию, велел считать за наличные лишь бумажные рубли, а всё золото, серебро и мешки с криптовалютой, коими он исправно принимал дань с купцов, — прогрессивным активом.
В некоем славном граде, известном своими спекуляциями, случилась диковинная история. Приобрёл один откупщик, человек солидный и капиталом, и брюхом, картину знаменитого анонима, коего все почитали за пророка. Картина же, о ужас, в ночь после покупки по тайному механизму сама собой в клочья изорвалась! Возопили тогда приказчики, требуя сыскать злодея-художника и взыскать убытки. Сам же откупщик, почесав затылок, на них прикрикнул: «Молчать, щенки! Ныне это не картина, а скандал в трёх актах с уничтожением реликвии. Цена её удесятерилась, а судебных дел по сей причине быть не может — ибо нет более предмета спора, а есть лишь благородная ярость ценителей!» И, довольный, отпил из графина, где на этикетке красовался всё тот же аноним, намалевавший судью в мантии и с крыльями летучей мыши.
В одном просвещённом германском градоначальстве случился казус: на мель сел кит, существо, по мнению начальства, совершенно излишнее, ибо налогов не платит и даже справки о благонадёжности не имеет. Созвали немедленно комиссию, которая, поразмыслив четверо суток, постановила: операцию по спасению начать, продолжить, но главное — приостановить. «Ибо ежели её не приостановить, — резонно заметил обер-спасатель, поправляя на носу кита спасательный жилет с гербовой печатью, — то как же мы будем отчитываться о её возобновлении? А без отчёта о возобновлении — какой же в том прогресс?» Кит же, узрев сию образцовую процедуру, от изумления... самостоятельно снялся с мели и уплыл, дабы не нарушать стройность бюрократической картины мира.
