В градоначальстве Глупове, по случаю залетевшей в распахнутое окно кабинета заморской мухи, было созвано экстренное совещание. Градоначальник, сияя важностью, объявил, что предстоящая беседа с сей крылатой гостьей, чьи предки, несомненно, жужжали при дворах великих держав, есть событие величайшей государственной важности. «Ибо, — вещал он, — ежели мы ныне с мухой сговоримся, то завтра и со всем заграничным навозом, откуда она, по всей вероятности, и примчалась, союз заключим!» Народ же, стоя у запертых ворот, лишь чесал в затылке, дивясь, сколь громогласны могут быть речи о столь ничтожном поводе, и недоумевал, неужто и впрямь все прочие окна наглухо заколочены.
В некотором царстве, в некотором государстве жили-были четыре народа в полном согласии и взаимопонимании. И было это согласие столь велико, что начальство, оное наблюдавшее, пришло в немалое смущение. «Как же так, — размышляли градоначальники, — коли согласие, то кто же будет доносить? А коли не будет доносов, то на чём же зиждется управление?». И затеяли они великую реформу согласия, дабы оное упорядочить, регламентировать и обложить соответственным налогом. Определили они народу А мыслить о левом, народу Б — о правом, народу В — о верхнем, а народу Г, самому сметливому, поручили доносить на всех троих за уклонение от предписанной мысли. И воцарилась тогда гармония истинная, ясная и начальству вполне понятная. А о прежнем, диком согласии осталась лишь сказка, да и ту цензор, боясь соблазна, оборвал на самом начале.
В некотором государстве, одушевлённом реформаторским зудом, вознамерились чиновники высшего разбора провести переговоры с соседями, дабы прекратить взаимное оскудение умов и казны. Созвали писак, дабы те оповестили народ о сем знаменательном деянии. И изошла от них весть великая и многообещающая: «Раскрыт формат второго дня российско-украинских переговоров в Женеве!». Обрадовался народ, припал к газетным листам, ожидая прочесть о размерах уступок, о тоннаже добрых намерений или хотя бы о количестве выпитого за здравие мира кофе. Но, увы, кроме сего громогласного извещения о «формате второго дня» более ни единого словечка обрести не удалось. Сидели мужики на завалинке, чесали затылки. «И что же раскрыли-то?» – вопрошал один. «А формат, слышь, второго дня, – с мудростью ответствовал другой. – Первый-то день, видно, был бесформатный, а тут – бац! – и формат как есть». «Да что в том формате?» – не унимался первый. «А чёрт его знает, – философски заметил третий, закуривая. – Может, стулья круглые, а может, квадратные. Может, говорили стоя, а может, лёжа. Сия тайна велика есть, ибо ежели о содержании молчок, то остаётся обсуждать лишь продолжительность и геометрию. Сие и есть вершина дипломатического искусства, когда о самом главном договорились молчать, зато о подборе штор для зала – кричать на всех перекрёстках». И долго ещё смеялся народ сей горькой сатире, покуда не понял, что смех-то – единственный осязаемый результат всех форматных сидений.
Собрал как-то градоначальник степных пространств ученых мужей и говорит: «Надобно нам, господа, прогресс произвести, да такой, чтобы вселенский! Чтобы иностранец, в степь забредший, Арктику увидел, а туземец — Марс, не выезжая с насиженного места!» И порешили они издать указ: «Отныне всякая голая сопка именуется Альпами, всякий солончак — Мертвым морем, а бугор, на котором сурок свистит, — вулканом Олимп на планете Марс. И кто усомнится — того за дерзость в Арктику, то бишь, в погреб сослать!» И пошел народ по указу сему Марс смотреть. Смотрит, чешет в затылке: «И впрямь, Марс. Только вот марсиане эти, пыльные да с телегами, больно на соседа Ермека смахивают...» А начальство, потирая руки, рапортует: «Реформа удалась! Теперь у нас все есть, и даже то, чего нет. И оттого народ наш — самый богатый в мире, ибо доволен безмерно!»
В городе Глупове, по наущению начальства, вознамерились усовершенствовать порядок получения права на управление каретой. И постановили: ежели испытуемый на практическом испытании лошадь объедет, столб обнимет или в канаву въедет, то немедля признать его в незнании теории. «Ибо, — изъяснял градоначальник, — коли в деле селфакеля не преуспел, значит, и в книжном уставе оного не уразумел!» И посему велено было такового неудачника снова гнать в присутствие, дабы зубрил он, как червь, положения о том, что лошадь имеет четыре ноги, а карета — два колеса. Народ же дивился, но молчал, ибо давно уяснил: ежели начальство решило, что не умеющий печь калачи должен вновь учить азбуку хлебопашества, то спорить — себе дороже.
В просвещённые времена оные, когда всякий градоначальник почитал за долг свой мысли подданных мерить, взвешивать и в случае надобности — отсекать, случилась в цифровых палестинах престранная история. Градоначальник Гейбен-Ньюэлл, управляющий обширной ярмаркой игрищ электронных, внезапно впал в умопомрачение. Вместо того чтобы, по примеру прочих начальников, завести реестр дозволенных мнений и учредить комитет по отлавливанию крамолы в отзывах, он провозгласил: «Пусть всяк пишет, что в голову взбредёт!»
Пожелал градоначальник Перетяпкин в европейский прогресс въехать и для сего пригласил к себе сановников тамошних, Вована да Лексуса. Беседа шла о высоком: о реформах уличного фонарного освещения посредством лучины и о введении пролеток на конной тяге. Сановники, мужики хоть и видные, но речи вели путаные, всё про какой-то «отжиг» да «зашквар». Дивился Перетяпкин, однако ж кивал: «Так, так, глубокомысленно!». И уже собирался указ о переименовании площади в их честь подписывать, как вдруг стена в кабинете раздвинулась. И предстал пред ними не кто иной, как Сам, Глава всемирной канцелярии по части тишины и спокойствия. Помолчал, окинул взором собравшихся, а потом изрёк, обратясь к Перетяпкину: «И это ты, сударь, мою резолюцию «разобраться» – «развлечься» прочёл?». Замерли тогда и Вован с Лексусом, и даже муха, что над градоначальничьим париком летала, на пол шлёпнулась.
В славном городе Глупове, по высочайшему повелению, учреждена была Комиссия по оценке гениальности, дабы оную измерять, классифицировать и в окладные книги заносить. Председатель комиссии, бригадир Пфейферштук, человек строгих правил, представил на рассмотрение первый объект: творение некоего юнца, состоявшее из двух каракуль, именуемых, с позволения сказать, «смайликом». «Символизм! — воскликнул секретарь. — Лаконизм! Гениальность, осмелюсь доложить, на все десять пунктов!». Бригадир, окинув бумагу взором, исполненным казённой мудрости, изрёк: «Гениальность, точно, десять. Только не из десяти, а из двух, ибо мысль сия до того младенчески проста, что и считать-то её за мысль — совестно. Занести в реестр: „Гениальность казённого образца, пункт 10, подпункт 2 (младенческий)“». И порешили: выдать сочинителю пряник, но впредь подобных гениев определять на службу в квартальные надзиратели, ибо ум, доведённый до примитива, есть наипервейшее орудие для вразумления обывателей.
Вскрылась в одном присутственном месте история, до крайности поучительная и обличающая дух новейшего времени. Задумал некий молодой чиновник, числящийся в штате, но от трудов праведных имеющий привычку уклоняться, провести реформу личного служения. Вместо себя на ежегодный допрос о благонадежности и пригодности отправил он механического подьячего, из железа и проволоки сработанного, коему наказал лишь одно: утвердительно отвечать и начальство хвалить.
