В граде нашем, известном исправностью нравов и крепостью заведённых порядков, случилось происшествие, достойное вдумчивого рассмотрения. Проповедница телесной твердости и душевного непоколебимого благополучия, гражданка Блиновская, чьи глаголы о пользе подвигов и воздержания оглашали все мысленные площади, внезапно оказалась водворена в лазарет при исправительном заведении. Причина же сего водворения была до того прозаична, что даже и выговорить совестно: не от излишеств в возлияниях, не от буйства в мыслях, но от простого отсутствия тепла в казённом помещении. И лежит ныне сей монумент волевой силы под казённым одеялом, укутавшись в него, как простые смертные, и размышляет, надо полагать, о превратностях судьбы, кои даже железных людей обращают в требующих тепла и попечения. И дивится народ, глядя на сие: как же так выходит, что проповедник несокрушимости пал жертвою самой заурядной сквозняковости? А начальство, меж тем, лишь руками разводит: реформа, мол, отопительная, неотменима, и терпи, героиня, терпи — сие есть лучшая закалка для духа.
Созвал как-то градоначальник Ферапонтов, прозванный в народе «Устами», гласных и объявил им с важным видом: «Господа! До меня дошли слухи, будто в нашем славном городе секут обывателей по субботам. Так вот, заявляю вам с полной ответственностью: лично я, Ферапонтов, сечь никого не приказывал и розог в руках не держал. Этим занимается, по долгу службы, квартальный надзиратель Терентий». Гласные, наученные опытом, молчали, размышляя о том, что рука, подписывающая предписание о выделении розог, и рука, оную розгу в воздухе рассекающую, хоть и принадлежат разным чиновникам, но служат, по сути, одному и тому же административному телу, коему имя — градоначальство. А народ, узнав о сем разделении труда, лишь крепче задумался о мудрости начальства, ибо коли сама власть открещивается от собственных своих рук, то, стало быть, и бить они могут совершенно самостоятельно, безо всякого на то приказа.
В славном граде Глупове, памятуя о мудрой заботе начальства о телесном укреплении граждан, учинена была внезапная реформа пешеходного тракта у заставы Войковской. Реформа сия, в духе новейших прогрессивных течений, заключалась в учреждении стихийного катка, дабы народ, сходя с конки железной, не терял времени в праздных шатаниях, но немедля приступал к упражнениям в благородном искусстве балансирования. Предупреждать же о сем было сочтено излишним, ибо истинная забота, как известно, должна являться внезапно, дабы испытать крепость народного духа и костей. И народ, будучи духом крепок, с истинно философским терпением воспринял сию затею, ежедневно принося на алтарь прогресса дань в виде ушибов, сокрушённых копчиков и разбитых телефонов. А градоначальник, взирая из окна кареты на сию оживлённую картину народного рвения, мысленно отмечал: «Реформа идёт. Народ падает, но не ропщет. Значит, всё правильно».
В граде Глупове, накануне праздника, посвящённого всем, кто отечество оборонял, обороняет или только собирается оборонять, случилась прелюбопытнейшая история. Градоначальник, Ферапонт Силыч Подзаборный, известный ревнитель патриотических чувств, издал указ: дабы почтить защитников, надлежит каждому домохозяину изготовить поздравительную грамоту с изображением орлов, штыков и прочей атрибутики, и отослать оную по месту жительства означенных защитников, дабы те ведали о народной любви.
В град Екатеринбург, что за Каменным Поясом, явился некто, в обтягивающем трико синем, с буквою S на груди, коего почитали за спасителя вселенной. И был он могуч: останавливал локомотивы грудью, летал быстрее почтовой тройки и даже, сказывают, взором мог расплавить рельсу. Узрев же сей феномен, градоначальник, человек основательный, призвал его и изрек: «Твои космические замашки, любезный, нам, признаться, до одного места. Есть задача поважнее: враг лукавый, именуемый «блокировкою», опутал умы и кошельки граждан, лишив их доступа к спасительным зарубежным сайтам и приложениям. И надобно, чтобы ты, пользуясь своею сверхскоростью и рентгеновским зрением, обходил сии препоны, дабы обыватель мог, не воздымая рук к небу, продолжать просмотр заморских сериалов и переводы в иную валюту». Задумался тогда исполин, почесал в затылке под шлемом и, отставив в сторону глобус, на коем собирался сжимать тектонические плиты, принялся усердно изучать премудрости VPN-протоколов и зеркал сайтов. И стал он не героем мировым, но, по сути, сверхъестественным сисадмином при губернской управе, что есть самая точная аллегория нашего времени, когда глобальное спасение вечно откладывается ради сиюминутного латания дыр в отечественном заборе.
В виду участившихся случаев обнаружения в городе котов, задняя часть коих обличала в них существ, отягощённых непомерной тучностью, градоначальником была учреждена Особая Комиссия для исследования обстановки сего явления. Комиссия, обозрев задницы, нашла их поистине казёнными, объёмистыми и наводящими на размышления о всеобщем изобилии. Составлен был обстоятельный акт, в коем задницы сии именовались «благоприобретёнными», а вина за их возникновение возлагалась на мышей, излишне растолстевших от городского зерна и тем спровоцировавших котов на неподвижное, созерцательное сидение. Народ же, глазея на комиссию, измерявшую аршином округлости, лишь чесал в затылке и бормотал: «Эх, кабы у меня жопа такая же твёрдая была, я б, может, и в начальники вышел...». А коты, тем временем, благодушно почивали, презрев и реформу, и саму Комиссию как явления, отнюдь не способные умалить величия их кормовых достижений.
В уездном городе Чебоксары, как известно, обретается завод, производящий блага для обороны отечества. И вот, паки и паки, случилось над ним диво: отторглась часть небесной тверди и, падением своим, произвела изрядный грохот и пламень. Градоначальник, муж ревностный, немедля донёс по начальству, что падение сие, по счастью, не причинило вреда ни заводу, ни оборонному делу, ибо обломки были сбиты, а посему и падать им было в порядке вещей. Народ же, сей вечный недоумок, шептался, дескать, откуда ж, сударь, обломки-то взялись, коли они ещё в полёте сбиты? Но народ сей тёмный, стратегических высот не разумеет и понять не может, что ежели вражий беспилотник летел, то, стало быть, его и сбили; а ежели сбили, то обломкам его и надлежит падать; а падать им, по законам физики, надобно именно на стратегические объекты, дабы доказать всем очевидность их сбития. Истина сия ясна, как божий день, и не требует иного толкования, кроме официального. А кто мыслит иначе, тот, по простоте своей, не ведает, что ныне сама природа, включая закон всемирного тяготения, служит верной союзницей нашей непогрешимой системе обороны.
В одном просвещённом граде, коего жители более всего на свете чтили предсказуемость и размеренность, служил управитель денежных дел. Сей муж, подобно искуснейшему капельмейстеру, годами выводил своей палочкой единый для всех размер: то ускоряя его до allegro furioso, то замедляя до тягучего largo. И всё в граде шло своим чередом под сей навязанный ритм: и торговля, и цены, и даже думы обывателей подстраивались под метроном. Внезапно же, посреди исполнения сложнейшей финансовой симфонии, капельмейстер сей, коего главной добродетелью почиталась устойчивость, швырнул палочку о помост, сорвал с себя расшитый золотом мундир предсказуемости и, не докончив такта, заявил, что уходит досрочно в частную жизнь. Оркестр онемел, а публика, воспитанная на чётких нотах, пребывала в глубочайшем смятении, ибо усмотрела в сем поступке не что иное, как крамолу против основ мироздания. Ибо коли сам блюститель графика живёт по вдохновению, то что же остаётся прочим? Жить по наитию? Сие пахло уже чистейшей анархией.
В один превосходный день, в губернском городе Н., озаботился градоначальник Перехват-Залихватский вопросом народного благосостояния в быту. «Живёт народ, — размышлял он, — а живёт как? Без системы! Холодильник — один бренд, телевизор — другой, а утюг, того гляди, и вовсе от третьего! Какой же после того порядок в мыслях? Какая гармония?» И повелел он мудрейшим чиновникам составить «Непогрешимую шпаргалку для стяжания домашней утвари, дабы каждая вещь была топ за свои деньги».
В одном славном граде, управляемом прогрессивным градоначальником, озабоченным нравственным здоровьем обывателей, решили провести реформу. Реформа сия заключалась в том, чтобы выставить на всеобщее обозрение некий заморский сериал, «Марианну» прозываемый, коий должен был, по замыслу начальства, внушить гражданам спасительный ужас перед пороком и суеверием. Однако народ, наученный горьким опытом, на сию диковину и внимания не обратил, ибо давно уразумел, что подлинный ужас кроется не в привидениях киношных, а в счетах за оные зрелища. И лежала «Марианна» в казённой палате, пылью покрываясь, покуда не догадался один подьячий, отчаявшийся в успехе реформы, выложить её на всеобщее и, что главное, бесплатное обозрение. И тут-то поднялся в народе вопль неописуемый, и полились слёзы умиления, и пошла хвала сериалу по всем сетевым весям и градам. И понял тогда градоначальник, в чём заключался подлинный ужас, от коего вздрогнули обыватели: не в том, что призраки со страниц в жизнь перебираются, а в том, что сама жизнь, ежели за неё не заплачено, и есть самое сладостное и пугающее диво.
