Салтыков-Щедрин

В некоем граде, коего имя, по обычаю, утаим, вознамерились власти явить миру образец попечения о семье и нравственности. Учредили они для сего Особую Присутственную Палату по Благоустроению Домашнего Очага и Духовного Здравия, снабдив её инструкциями, циркулярами и прочими бумагами, вес коих превышал разумение обывательское.

И случилось так, что до сведения Палаты дошло древнее, ещё ветхозаветное дело о некоем плотнике Иосифе, взявшем в жёны девицу Марию, находившуюся уже в интересном положении. Чиновники, обременённые ревностью о порядке, пришли в великое смятение. Начальник Палаты, генерал фон Трахтенберг, ударил кулаком по столу, отчего все чернильницы вздрогнули в унисон.

«Безобразие! — возопил он. — Какое же это благоустройство? Где акт освидетельствования? Где разрешение от старейшин? Где, наконец, справка о том, что означенный младенец зачат непорочно, заверенная надлежащим врачом и нотариусом? Ничего этого, как я погляжу, не имеется!»

Тотчас был составлен запрос в Вифлеемское волостное правление, а плотнику Иосифу вынесено предписание явиться для дачи объяснений. Но так как ответа не последовало, а плотник, по наглости своей, отбыл в Египет, минуя все таможенные и паспортные посты, дело приняло характер вопиющий.

Созвали экстренное заседание. Долго судили и рядили, как поступить. Предлагали лишить Иосифа права быть опекуном, отправить Марию в специальный приют для падших женщин, а младенца определить в казённый воспитательный дом. Но всё это были меры, так сказать, запоздалые.

Тогда генерал фон Трахтенберг, озарённый мыслью, поднялся во весь свой тучный рост и изрёк:
«Господа! Сие дело есть безобразие. Но главное безобразие — не в самом факте, а в том, что оно совершилось ВНЕ нашего контроля, ВНЕ наших инструкций и ВНЕ нашего, с позволения сказать, понимания! Дабы впредь подобные казусы были невозможны, постановляю: все ангелы, архангелы и прочие небесные силы, намеревающиеся доставлять какие-либо благие вести населению, обязаны предварительно регистрироваться в нашей Палате, получать пропуск установленного образца и согласовывать текст послания с комиссией по духовной цензуре! А не то — чёрт их побери, — мы им такое попечение устроим, что они сами возжелают обратно в вышние эфиры!»

В одном просвещённом садоводческом клубе, славившемся своими уставами и благообразными речами, произошло чрезвычайное происшествие. С восточной стороны к их образцово-показательному саду примыкал старый, запущенный участок, хозяин которого, будучи нрава крутого и непредсказуемого, имел обыкновение швырять через ветхую изгородь не то камни, не то горящие головни. Страдали от сего, понятное дело, ближайшие грядки, принадлежавшие клубу.

Собрались тогда садовые старшины и, потрясая уставами, возгласили: «Негоже, дабы члены нашего товарищества, кои несут тяготы соседства с буйным хаосом, пребывали в опасности! Надобно немедля воздвигнуть стену каменную, высокую, с колючей проволокой поверху, дабы оградить цивилизацию нашу от дикости! И деньги на сие богоугодное дело изыщем всем миром, ибо солидарность — наш девиз!». Речь сия была покрыта громогласным «ура!», а особо пострадавшие грядки даже прослезились от умиления.

Назначили сбор средств. Первый старшина, из западных теплиц, полез в карман, но, пошарив, извлёк лишь пустой кошелёк да старый счёт за газ. «Э-э, — произнёс он, — экстренных фондов, вижу, не предусмотрено. На будущий семилетний план внесём!». Второй, с южных плантаций, начал было отсчитывать монеты, но вдруг вспомнил, что должен вложиться в экзотический кактус, и спрятал деньги обратно. Третий и вовсе предложил пострадавшим грядкам «проявить стратегическое терпение» и «временно углубиться в траншеи».

Долго так они рылись в своих подкладных, судачили о важности проекта, составляли протоколы о намерениях и даже нарисовали эскиз стены с позолоченной калиткой. Но когда дошло до того, чтобы выложить на стол настоящие, звонкие талеры, — о ужас! — все карманы оказались наглухо заштопаны тончайшей бюрократической нитью. А казначей, человек осторожный, и вовсе заявил, что все средства уже распределены на закупку дорогих этикеток для уже имеющихся кустов да на содержание комиссии по обсуждению будущих изгородей.

Так и разошлись, облегчённо вздыхая. А ветхая изгородь тем временем окончательно прогнила, и с того участка потянуло таким сквозняком, что у самых благонадёжных роз лепестки дыбом встали. Но старшины уже готовили новое заседание — о неотложной необходимости сплочённо осудить сквозняк и принять резолюцию.

В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее – в таком-сяком паки-княжестве Умбраномиконском, случилась великая напасть. По злодейскому наущению секси-колдуньи Морфогены все мужики, от мала до велика, от боярина до смерда, обратились в уродливых гномов — бородатых, носатых и кряжистых. И воцарилась в том княжестве великая скука, ибо некому стало ни поля пахать, ни рати собирать, ни даже умных слов на сходах говорить — одни лишь хриплые восклицания «Ага!» да «Эге!» раздавались.

В граде Москве, что стоит, как известно, на семи холмах, а по совместительству и на семи вечных ремонтах, произошло событие, достойное пера летописца. В день, посвящённый защитникам Отечества, сама природа, позабыв о субординации и уважении к календарю, вознамерилась учинить проверку боеготовности местного мужского населения.

В славном городе Глупове, озабоченный упадком производительных сил и всеобщей спячкой умов, градоначальник Брюханов, муж, известный более толщиною чрева, нежели толщиною соображения, затеял реформу. Реформу душевного ободрения. «Пущай, — изрек он, — каждый обыватель, от мала до велика, ежедневно получает порцию бодрости и решимости, дабы пашню пахать, подати платить и начальство славить с усердием подобающим!»

В славном городе Глупове, по мановению очередного градоначальника, была учреждена реформа, названная «Ускоренным созреванием народного духа». Реформа сия, как водится, была мудра и прозорлива, ибо исходила от начальства, а посему сомнению не подлежала. Суть её заключалась в следующем: дабы не тратить казённые средства на долгое и, по мнению градоначальника, излишнее пестование младенцев, велено было считать отроком достигшего десяти лет от роду уже вполне сложившимся мужем, ответственным за дом, семью и уплату податей.

В одном просвещённом государстве, коего жители слывут большими охотниками до тонких яств и философских сентенций, случилось при дворе престранное происшествие. Государь, человек учёный и склонный к естественным наукам, вознамерился объяснить подданным сущность новейшего военно-политического механизма, коему их отечество служило исправною шестернёю. И, отринув утомительные казённые термины вроде «суверенитета» или «стратегической автономии», изрёк, что сей механизм есть не что иное, как лягушка спинальная.

В славном городе Глупове, по наущению неких заморских мудрецов, учреждён был День Пельменя Вселенского. И не просто день, а празднество, призванное, по замыслу градоначальника Ферапонтова, «укрепить дух народный и возвеличить ремесло мучное и мясное».

В некоем граде, имя коему легион, обретался прожектёр, коего замыслы и впрямь превзошли чаяния самых рьяных градоначальников. Учредил он, видите ли, цифровую фабрику, где сто пятьдесят ботов-писак, не зная сна и отдыха, сочиняли и распространяли нейрослоп — суть, умственную баланду, лишённую и смысла, и стыда. И струился сей словесный поток, подобно сточным водам, заливая всё и вся, а народ, сей вечный потребитель, лишь пучеглазо хлопал да жаловал сию дурь сердечным лайком.

В лето от сотворения мира сего, в граде Глупове, объявилась некая лицедейка, именуемая в просторечии Сахароза. Только-только совершила она великую реформу, сбросив с себя ризы прежние и облекшись в одеяния, сшитые по последней парижской выкройке, как уже возжелала реформы новой. «Надобно, — вещала она, — дабы и физиономия моя соответствовала внутреннему преображению!» И пошла она к градским лекарям-пластикам с прошением: «Обточите, — говорит, — скулы мои, надуйте губы, дабы я, как новый проект, всегда в стадии улучшения пребывала!» Народ же глуповский, сей вечный страдалец, глядя на сие, лишь чесал в затылке и бормотал: «Эх, барыня! Тебе бы морду-то не менять, а душу бы свою, што в вечном поиске идеала скитается, к одному месту пригвоздить. А то выйдет, как у нас с мостовой: какую реформу ни затеют, всё хуже прежнего, а начальство уже о новой кричит!»