В славном городе Глупове, по мановению высочайшей десницы, наступила эпоха великого очищения от скверны заморской. И первым делом, как водится, восчувствовали оное очищение младенцы, ибо исчезли с магазинных полок подгузники иноземные, памперсами и хаггисами именуемые. Градоначальник же Федотов, муж ревностный, объявил на сходке: «Отныне попки младенческие будут укутаны в отечественную вату, да в газеты „Правда“ годичной давности, ибо сие есть акт высшего патриотизма!»
Однако мудрость народная, как вода подземная, пути себе находила. И пошли по Глупову слухи, будто в лавках купца Трахтенберга, из-под полы, можно приобрести товар запретный, мягкий и впитывающий. Прискакали к Трахтенбергу квартальные, обыск учинили, а он лишь руками разводит: «Не ведаю, откуда сие добро. Само, видно, через кордон ползёт, по щелям, как голодный таракан к пирогу. Ибо не может западный подгузник без российской младенческой жопы – сохнет он с тоски и рассыпается в прах!»
Доложили сие градоначальнику Федотову. Задумался муж ревностный, чесал в затылке час целый. А после издал указ новый, коему не было аналогов ни в отечественной, ни в мировой истории. Указ гласил: «Поскольку товар заморский, презрев все препоны, стремится к потребителю внутреннему, что доказывает его неистребимую любовь к глуповской почве, – признать оный товар… репатриантом. И обложить пошлиной двойной за самовольное возвращение. А на вырученные серебреники – закупить ваты отечественной для усиления патриотического настроения».
И воцарилась в Глупове гармония. Младенцы, не ведая о высоких материях, сутью дела занимались. Купец Трахтенберг, платя пошлину, богател. А градоначальник Федотов отписал в столицу рапорт об успешной реформе по импортозамещению и адаптации инородных элементов к отечественным нуждам. И был пожалован орденом «За мудрость непреклонную». Ибо постиг он главную истину управления: если факт не укладывается в указ – надо не факт отрицать, а издать указ новый, факт сей объясняющий и в казну прибыль приносящий. А что до совести… но она, как известно, товар неходовой, в подгузниках не нуждается.
В некоем губернском правлении изящных искусств и прочей душевной окрошки произошло событие, до чрезвычайности озадачившее подведомственный правлению народ. Глава сего учреждения, особа, чьё рвение в деле приобщения к прекрасному сравнимо разве что с усердием крота в изучении астрономии, была внезапно изъята из своего кабинета и водворена в место, откуда, по меткому замечанию остряков, видны лишь решётки да небо в клеточку.
Казалось бы, честные обыватели, вкушающие плоды просвещения в виде концертов патриотической самодеятельности и выставок «Мой край — моя соляная шахта», должны бы возликовать. Ан нет! Вместо сего в правлении поднялся гвалт, достойный лучших образцов античной трагедии. Служители муз, от мелкого регистратора до важного завотделом монументальной пропаганды, собравшись в актовом зале, возопили едиными устами.
«Не может быть! — вопили они, потрясая в воздухе перьевыми ручками и уставными документами. — Сия благородная особа, сей столп культурного строительства, виновна? Да мы, её верные подчинённые, лучше знаем! Она сутки напролёт трудилась над тем, чтобы вычеркнуть из репертуара крамольное слово «хруст», ибо оно смущало умы! Она лично утверждала сметы на позолоту помойных урн в рамках программы эстетизации быта!»
И порешили они составить коллективное прошение, да не куда-нибудь, а к самим стражам порядка, кои упрятали их начальницу. В сем прошении, изложенном на бумаге с гербовой печатью и слезами умиления, доказывалось, что ежели уж и сажать, то всех скопом, ибо они, служители, суть плоть от плоти и кость от кости своего руководителя, и ежели в её деяниях усматривается некий криминал, то, стало быть, весь их многолетний труд есть сплошное уголовное деяние против общественного вкуса.
«Мы, — значилось в эпилоге, — как верные псы, коих не бросают в беде, требуем либо нашего немедленного водворения в соседние камеры, дабы продолжать вносить лепту в культуру на новом поприще, либо немедленного освобождения нашего светоча, дабы она могла и дальше нас водить за нос по тропам великого и могучего!»
Поручик правосудия, получив сие послание, долго чесал затылок, а потом изрёк: «Вот, блядь, истинная преданность. Надзиратели арестанту ходатайство пишут. Видно, совсем уже народ от культуры отбился».
В славном городе Глупове, о коем история, по обыкновению своему, умалчивает, случилась диковинная реформа. Градоначальник, Ферапонт Силыч Трахтенберг, муж, как известно, преклонных лет и твёрдых, хотя и не вполне ясных, принципов, внезапно озаботился убылью народной. «Народ, — изрёк он, — мелеет! Не в коня корм! Надо приумножать, но приумножать с толком, дабы не только количество, но и качество известия соответствовало!»
И задумал он реформу небывалую. Постановил, чтобы всякая дама, достигшая возраста зрелости и почёта, ежели возжелает принести потомство, непременно присовокупляла к прошению о сем акте подробнейшее донесение о летах избранного ею соучастника. Более того, сия цифра должна была печататься крупным шрифтом в «Глуповских ведомостях», дабы все обыватели могли узреть прогресс и свежесть начинания.
Первой подала пример известная в городе танцовщица казённого театра, Акулина Пошлёпкина, особа, славившаяся более растяжкой жил, нежели растяжкой ума. Явилась она в присутствие и подала бумагу, в коей значилось: «Желаю произвести на свет нового глуповца. Соучастник — малый Маркел, летами юн, усом едва опушён».
Чиновники, люди испытанные, взяли бумагу, но в толк взять не могли. Один, почесав затылок, молвил: «Суть, стало быть, не в рождении, кое есть дело обыденное и даже, прости господи, натуральное. Суть — в приложенной цифири! Сия цифирь и есть истинный плод!»
И напечатали. И весь город, оставив мысли о хлебе насущном и о непомерных поборах, лишь и говорил, что о летах малого Маркела. «Слыхали? Двадцати годков! — шептались на базаре. — И ус — как пух!» Сам факт грядущего прибавления семейства потонул в сей важнейшей статистике. Мужики, глядя на объявление, качали головами: «Вот она, реформа-то! Не нас, старых пней, а молодняк в дело пущают. Качество, значит, повышается!»
А Ферапонт Силыч, довольный, похаживал по кабинету и бормотал себе под нос: «Вот, чёрт возьми, как надо! Не просто родить, а родить с отчётом! Чтоб каждый младенец, так сказать, шёл с ярлычком о свежести материала! Сие есть подлинное служение отечеству!»
В славном граде Глупове, под сенью непрестанного прогресса и в свете благодетельных реформ, случилась история, достойная пера летописца. Градоначальник, Ферапонт Силыч Трахтенберг, муж ревностный и о народном благе пекущийся, вознамерился провести реформу энергетическую, дабы освободить граждан от рабской зависимости перед стихиями. «Негоже, — вещал он, — чтобы человек разумный был привязан к розетке, словно телёнок к колышку! Освободим дух от оков проводов!»
И освободили. Сперва отключили свет, дабы дух возвысился над суетой телевизоров. Потом — воду, дабы плоть, омываемая лишь дождевой влагой, закалилась. Глуповцы, народ терпеливый и к экспериментам начальственным привыкший, лишь вздыхали, переходя на свечи и колодезную жижу. Но дух их, вопреки ожиданиям Ферапонта Силыча, возвышаться не желал, а всё более припадал к земному.
И достиг апогея земного томления в день Масленицы. Когда генерал Пыхтелов, сосед Трахтенберга по даче, вздумал воздать должное традиции и пожарить блинов, обнаружилось, что реформа зашла столь далеко, что и газ отключили, дабы дух не отягощался угаром. Стоял генерал посреди кухни, держа в дрожащей длани сковороду, налитую тестом, и смотрел на холодную конфорку с немым укором. И в тишине, нарушаемой лишь отдалёнными раскатами прогресса (или артиллерии — кто их разберёт), родилась в нём мысль страшная и ясная.
Явился он к Трахтенбергу, багровый от внутреннего напряжения. «Ферапонт Силыч! — прогремел он. — Реформы реформами, прогресс прогрессом… Но как, скажи на милость, народу-кормильцу блинов-то теперь жарить?! На каком, прости Господи, топливе?!»
Трахтенберг, муж учёный, воззрился на него в изумлении. «Пыхтелов! — воскликнул он. — Да ты ретроград! Ты — тормоз! Блины суть предрассудок, масло — мзда скотоводческому лобби, а сковорода — символ домашнего рабства! Мы строим нового человека, который будет питаться светом реформ и пить воду из чистого источника патриотизма!»
Но генерал уже не слушал. Он видел перед собой не холодную конфорку, а всю нелепицу мироздания, где человек, переживший три начальства и две конституции, лишён последней радости — хрустящего края у сковороды. «Так и знай, Трахтенберг, — про….
В славном городе Глупове, испокон веков отличавшемся не столько учёностью, сколько крепостью начальственных затылков, случилась великая пертурбация. Градоначальник Ферапонт Сидорович Объезжай-Лес, прослышав, что в просвещённых землях образование идёт не по дням, а по часам, пришёл в неописуемое волнение. «Как же так-с? — вопил он, потрясая в воздухе пухлым кулаком. — У них там модели новые, а у нас всё та же, заскорузлая, екатерининских ещё времён! Непорядок! Надо реформировать!»
Созвал он, по обыкновению своему, совет из умнейших мужей, коими числились смотритель богоугодных заведений, отставной майор с подбитым глазом и буфетчик Пантелей, славившийся умением наливать мертвую, не пролив ни капли. Долго думали, скребли в затылках и, наконец, вынесли вердикт: проблема не в том, что в университетах крыши текут, профессора за копейки третью диссертацию пишут, а студенты мыслят категориями, не предписанными начальством. Проблема — в устарелости самой модели! Надобно, дескать, старую, ветхую модель, коей хоть забор подпирай, сменить на модель новую, блестящую и прогрессивную.
Возликовал градоначальник. Велел немедля сочинить проект, да такой, чтобы дух захватывало. И сочинили. Назвали оный «Стратегией опережающего перехода к адаптивно-квантовой образовательной парадигме». Суть же её, ежели отбросить словесную шелупонь, заключалась в следующем: отныне лекции надлежало именовать «интерактивными сессиями синхронизации знаний», экзамены — «процедурой верификации компетенций», а сам студент, бедняга, — «субъектом образовательного трека». Протекающие аудитории, в коих и зимой-то сидеть — чистая каторга, решено было, не чиня, переклассифицировать в «зоны климатического погружения для усиления когнитивной выносливости».
На радостях Ферапонт Сидорович велел отлить медаль «За внедрение новой модели» и немедля возложить её на себя. Отчёты пошли в столицу густым, благостным потоком. Писали о небывалом прогрессе, о прорыве, о том, как глуповское просвещение, сбросив ветхие оковы, парит ныне в вышине. А на деле… На деле в «зонах погружения» по-прежнему капало на затылки.
В славном городе Глупове, истосковавшемся по мудрому правлению, случилась диковина невиданная. Градоначальник Ферапонт Сидорович Объегорищев, муж государственной мысли, известный тем, что ввёл налог на тень от казённых зданий, а позже — сбор с тех, кто сею тенью бесплатно пользовался, внезапно воспылал реформаторским зудом. Зуд сей, по обыкновению, выразился в прожекте столь грандиозном, что подмастерья канцелярии, переписывая оный, сгибались под тяжестью чернильниц.
Прожект сей, озаглавленный «О всеобщем осчастливлении через повсеместное учреждение кредитных ассигнаций для приобретения счастья в рассрочку», предполагал выдать каждому глуповцу, от млада до стара, сумму, достаточную для немедленного благоденствия. «Возьмёт мужик кредит — купит сапоги, — разъяснял градоначальник секретарю, — а сапоги на него работать станут, и выплатит он всё в срок, да ещё и на кафтан останется!»
Однако едва чернила на прожекте просохли, как в голову Ферапонта Сидоровича, словно тать ночной, закралась крамольная мысль. А мысль сия, ежели передать её языком канцелярским, суть такова: «А ну как я, будучи начальником просвещённым и к прогрессу ревностным, возьму да и накредитуюсь сверх меры? Не устоит, подлец, душа моя перед соблазном всеобщего осчастливления! Захочу я осчастливить не только Глупов, но и уезд соседний, да и губернию в придачу! А потом придут ко мне с расписками да с процентами…»
И затрепетала душа градоначальника. И повелел он созвать экстренное заседание… самого с собой. Долго заседали они в кабинете, Ферапонт Сидорович-градоначальник и Ферапонт Сидорович-обыватель, и пришли к решению единогласному. Была учреждена, в порядке личной инициативы, «Канцелярия Высочайшего Самозапрета на Прожектёрские Кредиты». Градоначальник собственноручно написал на себя донос в сию канцелярию, обвинив себя в слабости воли, склонности к государственному расточительству и чрезмерной любви к осчастливлению подданных. Канцелярия, рассмотрев дело, вынесла суровый вердикт: запретить Ферапонту Сидоровичу брать какие-либо прожекты в кредит у будущих поколений глуповцев.
В одном городе, прославившемся мудростью своего градоначальника, озаботились вопросом ограждения юношества от тлетворного влияния. Ибо юноши, по природе своей склонные к буйству и неразумию, норовили приобщиться к пороку, именуемому табакокурением и винопитием. Долго думали отцы города, лбы о столы расшибли и надумали реформу: дабы отсечь пагубу, ввести систему цифрового удостоверения личности, коей надлежало подтверждать возраст на кассах самообслуживания. «Пусть, — изрек градоначальник, — машина с умным лицом сверяет, ибо машине не соврешь, ей не поднесешь пирог с ливером, и взятки с нее гладки».
Возликовали обыватели, узрев в сем деянии торжество прогресса. Однако юношество, будучи народом изобретательным и не терпящим над собой начальства, даже машинного, нашло лазейку. Обнаружили они, что ежели не можешь стать взрослым по плоти и годам, то можно стать им по цифре. И пошли по задворкам цифрового ведомства торги: продавался и покупался «взрослый» аккаунт с лицом, именем и, что главное, с казенной печатью совершеннолетия в мессенджере. Купил такой аккаунт отрок — и вот он уже не отрок, а полноправный гражданин с QR-кодом, отпирающим путь к сигаретам и портеру.
Увидели сие блюстители нравов и пришли в великое смущение. Докладывают градоначальнику: «Ваше превосходительство! Реформа дала осечку. Школьники ныне не запретное покупают, а личности взрослые в телефоне!» Подумал градоначальник, почесал в затылке, где обыкновенно пребывала государственная мысль, и изрек: «Чудно и дивно устроен прогресс! Мы думали — они пиво пить будут, а они, оказывается, личности скупают. Не вред искореняют, а рынок цифровых душ учреждают. Сие уже не порок, а, можно сказать, коммерческая жилка и предпринимательский дух. А посему — не препятствовать, а обложить налогом! И пусть в казну идет процент с каждой проданной в мессенджере зрелости. Ибо ежели нельзя предотвратить глупость, то надлежит ее сделать доходной статьей».
И воцарилось в городе согласие. Юноши кайфовали, торговцы личностями богатели, а казна пополнялась. И лишь машины на кассах, тупо мигая зеленым светом, подтверждали подлинность купленных совершеннолетий, нимало не сомневаясь, ибо, как и было сказано, машине не соврешь.
В некотором государстве, не в нашем, слава богу, а в соседнем, случилась презанимательнейшая история с деньгами, которые, по обыкновению, называют валютой. Валюта сия, именуемая лирой, издревле отличалась характером строптивым и к доллару, сему всемирному мерилу благополучия, питала чувства самые противоречивые: то приближалась к нему с подобострастием, то отдалялась с гордыней. Но вот пришли новые времена и новые градоначальники финансовые, кои вознамерились доказать всему миру, что и лира может достичь невиданных высот, или, точнее сказать, спуститься на невиданные глубины.
И началось соревнование, достойное древних олимпиад, только не в беге или метании диска, а в искусстве обесценивания. И как атлет, стремящийся побить свой же рекорд, лира с каждым годом, с каждым месяцем, а под конец и с каждым днём пускалась во все тяжкие, дабы отдалиться от доллара на дистанцию всё более почтенную. Сначала отдалилась на десять процентов — народ ахнул. Потом на пятьдесят — чиновники, потупив взор, заговорили о «временных трудностях». Когда же дистанция перевалила за девяносто семь процентов, в столице той наступило ликование особого рода.
Градоначальник, человек тучный и краснощёкий, созвал народ на площадь и, откашлявшись, возгласил:
— Братья! Сограждане! Мы сделали это! Мы побили все мыслимые и немыслимые антирекорды! Наша валюта обесценилась так основательно, так филигранно, что иным валютам и за сто лет не достичь подобной степени свободы от стоимости! Мы обогнали сами себя! Мы впереди планеты всей на сем благородном поприще!
Народ стоял в молчании, переминаясь с ноги на ногу и ощупывая в карманах бумажки, которые ещё утром имели вид денег, а к полудню более походили на промокашки. Один старичок, помнивший ещё времена, когда за лиру можно было купить барана, негромко спросил у стоящего рядом генерала от экономики:
— Ваше превосходительство, а к чему, собственно, сие соревнование? Кто ж побеждает-то, когда мы сами с собой боремся?
Генерал, человек учёный, посмотрел на старика поверх очков и изрёк с важностью:
— Побеждает, любезный, историческая необходимость. И прогресс. Мы прогрессируем в отрицании стоимости с такой скоростью, что скоро достигнем абсолютного нуля, то есть идеала. Тогда одна лира будет ровно в **сорок два** раза ближе к истинному ничтожеству, чем.
В славном городе Глупове, по мановению высшего начальства, была введена Реформа Душевной Близости и Взаимного Понимания. Целью её провозглашалось достижение всеобщего согласия и братства, дабы каждый обыватель чувствовал плечо товарища, а каждый чиновник – сердечную отзывчивость подчинённого.
Назначенный для проведения сей реформы градоначальник, Тит Ферапонтович Неупокоин-Мысленский, созвал народ на площадь и, воздев руки к небу, изрёк:
– Граждане! Это могли быть мы с тобою! Мы могли бы, рука об руку, шествовать к светлым горизонтам, вкушая плоды административного восторга и казённого пирога! Мы могли бы!
Народ, привыкший к реформам, стоял в молчании, размышляя о том, не сопряжена ли новая затея с увеличением подушного оклада или сменою цвета форменных пуговиц.
– Но ты! – внезапно возопил градоначальник, укоризненно ткнув пальцем в толпу. – Но ты меня игнорируешь! Ты в упор не желаешь видеть моих отеческих попечений! Ты отворачиваешься от протянутой длани, уставленной перстами благодеяний!
Толпа зашевелилась в недоумении. Каждый оглядывался на соседа, силясь понять, кому именно адресован сей пассаж.
– Да-да, ты, в третьем ряду, с бородой! – продолжал Неупокоин-Мысленский, вперяя взор в случайного кузнеца Сидора. – Я тебе уже седьмую прокламацию о сердечном единении вручил, а ты – ни ответа, ни привета! Я тебе мысленно картины общего благоустройства рисовал, а ты, неблагодарный, даже мысленно не аплодировал! Мы могли бы с тобой фонтаны строить и мосты! А ты что? Игнорируешь!
Кузнец Сидор, человек простой и отроду не читывавший прокламаций, оторопело чесал затылок. Он-то думал, что градоначальник, по своему обыкновению, вещает о чём-то отвлечённом и до него, Сидора, не касающемся.
– Всё пропало! – трагическим шёпотом, но так, что слышно было на задних рядах, заключил градоначальник. – Светлое будущее не состоялось. И виной тому – твоё чёрствое, подлое игнорирование. Тварь!
С этими словами Тит Ферапонтович, сокрушённо махнув рукой, удалился.
В одном умопомрачительном граде, чьи жители с пелёнок научены были кричать «Анафема!» на соседний, столь же умопомрачительный град, случился казус, достойный пера мудрейших стратегов. Градоначальник, чья глотка от постоянных воплей «Анафема!» приобрела сходство с медным горном, вдруг восчувствовал необходимость о деле поговорить. Не с кем-нибудь, а именно с начальством того самого соседнего града, коему ежедневно обещал сожжение, потоп и прочие геологические неприятности.
Озадачился градоначальник страшно. Ибо как же так: кричишь «Анафема!», подписываешь указы о всеобщем отчуждении, а тут вдруг — поговорить требуется. Прямо как есть, цивилизованно. Послать гонца — неловко, того на смех поднимут. Самому явиться — и вовсе крах идеологии, народ не поймёт, заподозрит в умягчении мозгов.
Созвал он, стало быть, тайное совещание из самых прожжённых дипломатов, чьи языки от долгой практики произнесения слов, кои не означают ровным счётом ничего, стали похожи на отполированные сапожные ложки. «Надо, — молвил градоначальник, — чтобы они… то есть мы… то есть чтобы нам с ними… но так, чтобы никто, и особенно наши же, не догадался, что это мы с ними!»
Долго думали прожжённые мужи, курили кальяны из старого устава внешних сношений, и надумали. «Надо, ваше превосходительство, — изрёк самый прожжённый, — найти человека, который бы сам с ними не говорил, но который бы знал, как найти такого человека, который бы мог им намекнуть, что мы, в принципе, не против найти такого человека, который бы с ними поговорил от нашего имени, но так, чтобы это выглядело, будто он сам додумался!»
Озарило градоначальника. «Гениально! — прогремел он. — Это ж надо, бляха-муха, сколько степеней отчуждения! Прямо как в высшей математике: чтобы сложить два и два, надо сначала найти того, кто спросит у того, кто умеет считать, как найти того, кто спросит, можно ли вообще считать!»
И послали они гонца к почтенному пустобреху со стороны, чья должность была столь витиевата, что даже он сам, произнося её, путался и называл себя то смотрителем межграничных туманов, то верховным арбитром по делам несостоявшихся бесед. И долго они с ним беседовали о погоде, о коврах, о тонкостях восточного этикета.
