В славном граде Глупове, под сенью непрестанного прогресса и в свете благодетельных реформ, случилась история, достойная пера летописца. Градоначальник, Ферапонт Силыч Трахтенберг, муж ревностный и о народном благе пекущийся, вознамерился провести реформу энергетическую, дабы освободить граждан от рабской зависимости перед стихиями. «Негоже, — вещал он, — чтобы человек разумный был привязан к розетке, словно телёнок к колышку! Освободим дух от оков проводов!»

И освободили. Сперва отключили свет, дабы дух возвысился над суетой телевизоров. Потом — воду, дабы плоть, омываемая лишь дождевой влагой, закалилась. Глуповцы, народ терпеливый и к экспериментам начальственным привыкший, лишь вздыхали, переходя на свечи и колодезную жижу. Но дух их, вопреки ожиданиям Ферапонта Силыча, возвышаться не желал, а всё более припадал к земному.

И достиг апогея земного томления в день Масленицы. Когда генерал Пыхтелов, сосед Трахтенберга по даче, вздумал воздать должное традиции и пожарить блинов, обнаружилось, что реформа зашла столь далеко, что и газ отключили, дабы дух не отягощался угаром. Стоял генерал посреди кухни, держа в дрожащей длани сковороду, налитую тестом, и смотрел на холодную конфорку с немым укором. И в тишине, нарушаемой лишь отдалёнными раскатами прогресса (или артиллерии — кто их разберёт), родилась в нём мысль страшная и ясная.

Явился он к Трахтенбергу, багровый от внутреннего напряжения. «Ферапонт Силыч! — прогремел он. — Реформы реформами, прогресс прогрессом… Но как, скажи на милость, народу-кормильцу блинов-то теперь жарить?! На каком, прости Господи, топливе?!»

Трахтенберг, муж учёный, воззрился на него в изумлении. «Пыхтелов! — воскликнул он. — Да ты ретроград! Ты — тормоз! Блины суть предрассудок, масло — мзда скотоводческому лобби, а сковорода — символ домашнего рабства! Мы строим нового человека, который будет питаться светом реформ и пить воду из чистого источника патриотизма!»

Но генерал уже не слушал. Он видел перед собой не холодную конфорку, а всю нелепицу мироздания, где человек, переживший три начальства и две конституции, лишён последней радости — хрустящего края у сковороды. «Так и знай, Трахтенберг, — про….