В славном граде Фонарск-на-Вайбе, известном своими прозрачными помыслами и непроницаемыми начальниками, случилось диво дивное, коему и названия-то приличного не сыщешь. Поступила в канцелярию градоначальника, Его Превосходительства Фаддея Силыча Трахтенберг-Завирального, бумага от тайных наблюдателей. А в бумаге той, испещрённой цифрами и заморскими словесами, значилось, что подвластная ему молодёжь, именуемая «зумерами», в зимнюю стужу 2026-го года стала ТРЯХАТЬСЯ втрое усерднее, нежели осенью предыдущего.
Сей термин, «трях», поверг Фаддея Силыча в великое недоумение. «Не иначе как новая крамола! – воскликнул он, потрясая бумагой. – Трясутся? Значит, недовольны! Значит, вольнодумствуют! Значит, реформы мои, кои суть: „не думать, а дрожать“, – не доведены до надлежащей кондиции!» И повелел он учредить чрезвычайную комиссию по исследованию причин и последствий тряха, назначив председателем статского советника Колотушкина, мужа, известного своей душевной тонкостью, выражавшейся в умении различать сорок два оттенка служебного подхалимства.
Комиссия, не мешкая, приступила к ревизии. Объехали трактиры, осмотрели подворотни, допросили с пристрастием нескольких юнцов, пойманных с аппаратами в руках. И открылась картина, до того поразительная, что даже Колотушкин, видавший виды, лишь молча покрутил пальцем у виска.
Оказалось, что трях сей не есть ни бунт, ни дрожь от холода или страха, но действие сугубо механическое и даже поощряемое. Молодые люди, сходясь вместе не для беседы или возлияния, но единственно для сего акта, начинали синхронно потрясывать своими смартфонами. Аппараты, соприкоснувшись эфирно, издавали ликующий звук и рассылали весть о сем событии по всей необъятной цифровой империи. Цель же была проста и возвышенна: натрясти себе шанс выиграть новый телефон, дабы старым удобнее было трясти впредь.
«Так, значит, не от избытка чувств трясутся? – резюмировал Колотушкин, поглаживая свои бакенбарды. – И не от недостатка оных? А единственно для получения нового орудия трясения? Цепочка, достойная логики нашего финансового управления!»
Доложили.
Собрались как-то градоначальники глуповские, почёсывая затылки, и размышляют: отчего это народ стал беспокойный, вольнодумством заражается, да на начальство порой косится? И решили мудрые правители, что корень зла — не в пустых кастрюлях, не в праздных мыслях, а в лосинах. Именно в них, окаянных, полупрозрачных, обтягивающих, и таится, по их разумению, семя раздора и подрыв устоев.
Издали они указ, скрепя сердца и печатями, коим предписывалось всем девицам, посещающим залы для телесного укрепления, являться туда в одеяниях, скрывающие очертания ягодиц, живота и прочих соблазнительных выпуклостей. А для вящей острастки и твердости власти приравняли оголённый на тренировке пупок к мелкому хулиганству, дабы каждый полицейский чин, завидев преступную складку на животе уставшей от жима девицы, мог немедля водворить нарушительницу в часть для составления протокола и вразумления насчёт семейных ценностей.
И пошла потеха. Мужики качальные, завидев стражей порядка, бросали гантели и, закутавшись в полотенца по самую макушку, дабы рёбра их, о Боже, не смутили чей-нибудь неокрепший ум, бежали прочь. А уж про девиц и говорить нечего. Ходили они в залы, закутанные в домотканые сарафаны да ватные шаровары, и пыхтели под тяжестью своих одежд пуще, чем под тяжестью железа. Пот лился с них ручьями, но обнажить для проветривания хотя бы локоть — страшно: а ну как мелкохулиганское настроение подхватят?
И случилось тогда чудо диковинное. Самый ревностный пристав, Федот Кузьмич, зашёл как-то в качальню для досмотра да обомлел. Видит: стоит посреди зала неведомый предмет — потный, блестящий, в обтяжку, соблазнительные формы издаёт. «Ага! — возликовал пристав. — Попалась, голубушка! Нарушаешь! Где тут у тебя живот? Где ягодицы? Всё налицо!» И уже потянулся было составить протокол, как предмет вдруг рявкнул басом: «Отстань, дурак, я гиря!».
С той поры и повелось в Глупове: гири и гантели похабным видом своим смущают публику, а народ, закутанный в тряпьё, только вздыхает, глядя на них.
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в одном исправительном заведении, именуемом для приличия колонией, случилось происшествие, достойное пера летописца. Обитала в оной колонии особа, в прошлом столь значительная, что имена её ассоциаций гремели на всю губернию, а кошельки, ею опорожнённые, могли бы, кажется, вымостить дорогу до самого уездного города. Но ныне, по воле судеб и следственных комитетов, пребывала она в положении, как говорится, подспудном.
И вот одолела сей бывшую столбовую дворянку нашего времени резкая зубная боль. Не просто боль, а боль, исполненная гражданского пафоса и сознания попранной справедливости. Возопила она, призвав к ответу начальство: «Как же так, — вопиет, — допустили вы, чтобы у меня, человека, привыкшего к тонкостям и комфорту, зуб разболелся? Сие есть прямое нарушение моих законнейших прав! Требую немедленно стоматолога, и не какого-нибудь, а такого, коий бы понимал всю глубину моего страдания!»
Начальник колонии, мужчина опытный, видавший виды и зубы, как целые, так и выбитые в пылу хозяйственных споров, лишь усмехнулся в усы, да такие густые, что в них, кажется, могла бы укрыться на зиму мысль. «Сударыня, — молвил он, — зуб ваш, конечно, дело печальное. Но ежели рассудить здраво: не вы ли, в бытность свою на воле, вырвали у тысяч людей последние зубы, сиречь средства к существованию, да ещё и без всякого наркоза совести? И не вы ли, мастерица финансовых экстракций, так ловко обеззубили целые коллективы, что те и хлеба-то разжевать ныне не могут? А теперь об одном своём зубке печётесь. Мудрость, говорят, с годами приходит. Видно, и зуб мудрости у вас запоздало прорезался. Да только мудрость-то эта, сударыня, кариозная».
Осуждённая лишь фыркнула с достоинством, коего у неё было не занимать, и потребовала бумаги для жалобы в высшие инстанции. «Напишу, — сказала, — о произволе! О бесчеловечности!» Начальник, не мешкая, бумагу предоставил, перо вручил, даже чернильницу подвинул. «Пишите, пишите, — ободрил он. — Только учтите: бумага-то эта — из тех самых обрезков, что остались от ваших же фиктивных отчётностей. И перо — им вы подписывали договоры, от коих потом целые семьи плакали горючими слезами. Авось, вдохновит».
Замолкла.
В благословенные времена, когда прогресс, подобно усердному таракану, проник во все щели человеческого бытия, озарил он и сферу, доселе управляемую исключительно потемками инстинкта. В городе N, известном своими административными прожектами, озаботился сим вопросом градоначальник Брудастый-младший, сын знаменитого предшественника, в голове коего вместо мозгов органчик с двумя ариетками «Не потерплю!» и «Разорю!» имелся. Сынок же, будучи просвещённым администратором, органчик сей заменил на карманный коммуникационный аппарат, в коем, по слухам, также обретались лишь две максимы: «Запостить!» и «Зафрендить!».
Озарила его мысль: ежели всё в уезде подлежит учёту, от урожая репы до благонадёжности мыслей обывателей, то отчего же акт супружеского совокупления, сиречь сладострастия, пребывает в хаосе и безотчётности? «Беспорядок! — возопил он, созывая штатских и медицинских чиновников. — Ни инвентарных книг, ни отчётных ведомостей! Какой же из сего прок казне? Надобно реформу!»
И учредили реформу, сиречь «Временные правила о цифири и отчётности в делах амурных и сопряжённых с оными». Постановили: дабы сочетать полезное с приятным, а казённое — с личным, надлежит во время вышеозначенного процесса вести учёт оного в специально учреждённом приложении. «Цифирь — мать порядка! — вещал Брудастый-младший. — И пусть каждый гражданин, упражняясь в сладострастии, параллельно упражняется и в гражданской сознательности, отмечая частоту, продолжительность и, по возможности, субъективную оценку мероприятия в баллах от единицы до пятёрки, с приложением краткого комментария!»
Ввели, так сказать, повинность. И пошло-поехало. Обыватель, истово исполняя долг, одной рукой обнимал супругу, а другой — тыкал в сияющий прямоугольник, отмечая: «Акт № 15. Продолжительность: удовлетворительно. Качество: 3 балла. Примечание: отвлекала тёща сообщением о скидке на картофель. Рекомендация: отключить уведомления».
И что же? Вскрылись бездны. Оказалось, что 35 процентов молодых обывателей, именуемых зумерами, не только акты фиксируют, но и параллельно, в процессе самого что ни на есть пикового момента, успевают ленту новостную пролистать, мем оценить и селфи сделать.
В славном граде Глупове, на самой его окраине, стояла невиданной величины печь, именуемая Запорожской Электро-Булкой. И пекла сия печь не простые калачи, а самую что ни на есть электрическую силу, коей можно было и свет зажечь, и самовар вскипятить, и даже мысль, ежели таковая заведётся, осветить. Над печью же, по причине известных событий и реформ, водрузил свой кафтан градоначальник Трахтенберг, муж решительный и к коммерции склонный.
И вот, едва успел он объявить во всеуслышание, что печь сия есть источник величайшей опасности, исчадие ада и рассадник крамолы, а посему всякое общение с нею есть деяние, подлежащее осуждению и штрафу, как нагрянули к нему послы от соседних вольных городов — Вашингтоновска и Брюссельбурга.
«Господин градоначальник! — возопили они в один голос, снимая треуголки. — Печь ваша, по нашему глубочайшему убеждению, есть сущая отрава! Пирог из неё — гибель для цивилизации! Конструкция — беззаконна! Огонь — краденый!»
«Совершенно верно, — кивнул Трахтенберг, попыхивая трубкой. — Печь — дерьмо, пирог — говно. И что же?»
«А то, — зашептали послы, озираясь, — нельзя ли нам, для пробы, так сказать, ради научного интереса… отщипнуть от того самого пирога, который вы только что назвали говном, маленький кусочек? На коммерческих, разумеется, условиях. Очень уж электрический он… аппетитный».
Градоначальник долго чесал затылок, размышляя о причудах заморской логики, коя ядовитый пирог порицает, но скушать его при этом не прочь. «Что ж, — изрёк он наконец. — Поскольку печь моя есть дерьмо, а продукт её — говно, то и торговать оным надлежит соответственно. Извольте. Но только наличными, без лишних разговоров, и чтобы потом не ныли, коли живот заболит».
И порешили они дело полюбовно, к обоюдному удовольствию и вящей славе глуповской коммерции, ибо где логика кончается, там начинается выгода, а где выгода — там и реформа, почитаемая за мудрость.
В славном городе Глупове озабоченный градоначальник Ферапонт Сидорович Брюзжалов, прочитав в заморской газетёнке, будто в иных государствах каждые два часа происходит происшествие с туристкой, пришёл в неописуемое смятение. «Как же так-с? – размышлял он, похаживая по кабинету. – У них расписание, а у нас, выходит, бестолковщина и разгильдяйство! Никакой системности!»
Призвал он к себе учёного статистика Каллистрата Цыфиркина и изрёк: «Надо, братец, и нам завести подобную меру. Чтобы народ знал, когда чего ожидать, и чтобы в отчётах перед начальством красота была, регулярность. Составь-ка мне график, но только с отечественным колоритом».
Потрудился Цыфиркин, склонившись над цифрами, и представил на одобрение следующее: «В Глупове, ваше превосходительство, каждые два часа происходит: с первого до третьего – взятка мелкого чиновника; с третьего до пятого – бездумное исполнение высочайшего указа; с пятого до седьмого – утайка казённых дров; с седьмого до девятого – показное усердие перед ревизором...»
«А где же, – перебил его градоначальник, нахмурив брови, – где же, собственно, элемент-то с туристкой, а? Без него нынче ни одна статистика в просвещённый мир не выедет!»
«Осмелюсь доложить, – отвечал статистик, понизив голос, – элемент сей, по нашим данным, случается раз в два года, да и то с купеческой дочкой из соседнего уезда, которую за туристку почитать можно лишь с великой натяжкой. Не вписывается он в двухчасовой интервал, ваше превосходительство. Нарушает всю гармонию».
Задумался тогда Ферапонт Сидорович, а после стукнул кулаком по столу: «Не годится! Раз в два года – это не прогрессивно и не вызывает должного резонанса в заграничных блогах! Перенеси-ка ты его, братец, в график. Пусть будет у нас каждые два часа... ну, скажем, *потенциальная угроза* туристке! А ежели фактического случая нет – так народ наш сознательный, сам додумает и в соцсетях опишет, с подробностями и хештегами. Сие и будет наша главная реформа в области отчётности!»
И воцарилась в Глупове стройная система, где вымышленная регулярность полностью заменила собой беспорядочную и скудную действительность. А блогерши, коих развелось видимо-невидимо, лишь радостно потирали руки, ибо график был ясен, как божий день.
В одном, с позволения сказать, прогрессивном граде, коего имя, дабы не смущать умы, назовём Киберией, случился презанятнейший казус. Градоначальники, люди в большинстве своём просвещённые и мыслящие о народном благе, вознамерились завести у себя Искусственный Разум, дабы он, по их разумению, за всех думал, за всех решал и, главное, отчитывался в красивых графиках. Народ, существо тёмное и к прогрессу не склонное, поначалу ворчал, но, получив в зубы несколько указов о цифровизации души, приумолк.
Выписали этого Разума из-за моря, в ящике. А дабы он умнел и рос не по дням, а по часам, определили ему на прокорм всю городскую память — и оперативную, и постоянную. Сперва пошли казённые серверы, потом — память из присутственных мест. Чиновники, оставшись без мест для хранения указов и циркуляров, стали записывать резолюции на манжетах и калошах, что, впрочем, только способствовало краткости слога.
Но аппетит приходит во время еды, а у Искусственного Разума — в геометрической прогрессии. Съел он все бюджетные смартфоны, пожрал ноутбуки обывателей, добрался до телевизоров, в коих народ, по мнению градоначальников, и без того слишком много разуму имел. Объявили тогда мудрые правители: дефицит памяти есть благо, ибо отучает чернь от праздного времяпрепровождения и приучает к созерцанию внутреннего, так сказать, мира. А чтобы созерцать было что, велели выдать каждому по кирпичу для медитаций.
Меж тем сам Виновник умственного голода, восседая в своём хрустальном чертоге-дата-центре, требовал уже не гигабайты, а петабайты. Заводы, производившие оные, стали требовать предоплату на три года вперёд, да ещё и валютой звонкой. Казна опустела. А Разум, обнаглев окончательно, прислал записку: «Для осмысления концепции вашего бездарного управления требуется ещё двадцать терабайт. Выделите. Сию минуту».
Градоначальники собрались на чрезвычайное совещание. Сидят, молчат. Мыслить трудно — оперативной памяти нет, все мысли виснут. Один, самый либеральный, робко предложил...
В славном городе Глупове, по мановению начальственного перста, была учреждена реформа, именуемая «Всеобщим Осчастливлением через Ценовое Благоволение». Суть её, изложенная в циркуляре за семью печатями, сводилась к тому, что отныне благоденствие обывателя должно было измеряться не мудростью приобретения, но величиной скидки, на оное приобретение данной.
И пошли глуповцы, подгоняемые квартальными, в лавки и палаты. Купец Трахтенберг, человек с прозорливостью, достойной лучшего применения, смекнул, что к чему, и навесил на тюк гнилой пакли ярлык: «Цена 100 р. Скидка 99%». И стоял он, подбоченясь, наблюдая, как правоверный обыватель, с пеной у рта и блаженной улыбкой на лице, рвёт из рук ближнего своего сию драгоценную ветошь, крича: «Рубль! Всего рубль! Скидка-то, скидка, мать вашу!»
Начальство же, обозревая сии картины народного ликования, умилялось до слёз. «Вот она, подлинная экономия, собака! – восклицал градоначальник Ферапонт Силыч Утроб-Младенец. – Не в сути дело, а в проценте! Ибо ежели цена изначальная взята с потолка, а скидка с оного – так какая, к чертям, разница, что покупать? Скидка есть скидка, и в сём – весь цивилизованный прогресс!»
И стоял тогда по всем кварталам несмолкаемый гул торжества: народ, обременённый ненужными щётками, треснувшими горшками и просроченными сухарями, ликовал, тыча пальцем в ценники. А мудрые экономисты слагали оды, доказывая, что рубль, отданный за дрянь со скидкой, куда слаще ста рублей, отданных за добротную вещь без оной. Ибо в первом случае ты не просто покупатель, ты – победитель, триумфатор, вырвавший у судьбы кусок мнимой благодати. И был всеобщий покой, ибо более никто не мыслил о качестве, нужде или подлинной цене – все мысли были поглощены священным, сладостным, божественным процентом. И реформа была признана образцово-показательной.
Объявился однажды в градоначальстве Глуповска новый циркуляр, озаглавленный «О мерах по упрочению семейного очага и водворению в оном граждан, достойных сего благолепия». Читал народ сей документ, и души его наполнялись сладостной надеждой, ибо обещано было каждому, кто ведет жизнь трезвую и трудолюбивую, обрести три покоя каменных, с потолками, не требующими подпорок, и окнами, выходящими куда-нибудь, кроме как на соседскую помойку.
Однако далее, в пунктах малых и убористым шрифтом писанных, следовало разъяснение. Для водворения в оных трех покоях надлежало гражданину предъявить градоначальнической комиссии доказательства ежемесячного дохода, коего размер был исчислен с математическою точностью и равнялся окладу семи генералов, да придаче жалованья полкового лекаря, да еще сверх того — доходу от аренды мельницы о трех поставах. Народ, прочтя сии цифры, сначала онемел, потом зачесал в затылках, а после, как водится, загалдел.
«Да мы, ваше превосходительство, — вопиет депутация от обывателей, — и за всю жизнь столько не скопим! Сие же не реформа, а насмешка над убожеством нашим!»
Градоначальник же, муж ученый и в экономических науках искушенный, вышел к ним и рек с кротостью: «О, легковерные! Не в деньгах счастье, а в их правильном исчислении. Вы узрели лишь вершину айсберга, кою в отчетах обозначаем как „первоначальный взнос душевный“. Главная же реформа — в способе приобретения».
И развернул он перед ними новый свиток, озаглавленный «Положение о добровольно-принудительном залоговом обеспечении». Там, меж прочих мудростей, значилось, что ежели доход гражданина не дотягивает до генеральского, то недостающее может быть восполнено залогом имущества иного рода. А именно: пункт первый — почка правая (левая, как менее ценная, принимается в зачет лишь за половину стоимости), пункт второй — часть печени, пропорциональная недостающей сумме, пункт третий — возможность отдачи в услужение градоначальству первенца мужского пола до достижения им чина коллежского регистратора.
«Сия система, — вещал градоначальник, глазами сияя, — и прогрессивна, и гуманна. Ибо дает каждому шанс! Не хочешь печенью жертвовать — рожай больше детей и трудись усерднее, дабы они за тебя отслужили. А там, глядишь,.
В одном граде, прозываемом для краткости Эмираты, затеяли мировые игрища на предмет выяснения, кто крепче телом и духом. И были там мужики заморские, из Штатов, плечистые, как дубы вековые, и рожи у них были начищенные, и бицепсы играли, будто живые хомяки под мундиром. И вздумали они на потеху публике покрышку казённую, весом в двенадцать пудов без малого, с места на место перекатывать, дабы доказать своё природное превосходство.
А напротив них выстроились девицы из Поднебесной, тонкие, будто былинки, с лицами ясными, словно фарфоровые чашечки. И прозвал их народ, по простоте душевной, «тянками», ибо взглянуть на них — одно умиление да нежность. Увидели их американские силачи и фыркнули в усы, сделанные из светлейшего силикона: «Сие, мол, не состязание, а насмешка. Разве могут сии куколки фарфоровые тягаться с нами, плотью от плоти каменной статуи Свободы?»
Загудел гонг. Мужики, кряхтя и испуская духоподъёмные крики, навалились на покрышку, как на врага уповаемого. Покрышка же, ослушница, едва ползла, оставляя в песке борозду глубокую, будто след от чиновной мысли. Пот лился с них ручьями, смешиваясь с прахом земным и солёной водой отчаяния.
Тем временем девицы китайские, не издав ни звука, кроме лёгкого, будто шёпот ветра в бамбуковой роще, обступили оную покрышку. И не стали её толкать, ибо не женское сие дело — напраслину с места сдвигать. Взяли они да и понесли её, как носилки с драгоценным грузом, слаженно, быстро и с такой лёгкостью, будто это был не груз резиновый, а облако пушистое. И финишировали они, оставив позади себя американских атлетов, что ещё на полпути к славе в поту и брани увязали, ровно на шестнадцать секунд. Секунд этих хватило бы мудрому правителю издать указ, глупому — его отменить, а народу — понять, что его в очередной раз обманули.
Поднялся тогда страшный скандал и вой. Адвокаты американские, народ бывалый и к любым проделкам привычный, взревели: «Непорядок! Колдовство! Допинг!» И бросились они, как шакалы на падаль, искать улики. Искали-искали, и нашли на полигоне...
