В некотором царстве, в некотором государстве, а если точнее, в казённой квартире города Х, проживала семья обывательская. И был в той семье подданный младший, по имени Иван, от роду семи месяцев. И лежал он, по обычаю своему младенческому, в колыбели, помышляя лишь о молоке да о сухих пелёнках.
Но вот, по неисповедимым судьбам начальственным, отбыли родители его в места отдалённые, именуемые «работой», оставив царство на попечение двух юных воевод, пяти и семи лет от роду. Воеводы же те, осознав всю полноту власти, немедля приступили к реформам: устроили смотр игрушечным полкам, произвели ревизию сахарных запасов и, наконец, возжелали учредить новое производство – паровое, для чего и поставили на огонь чан медный, до краёв наполненный ключевой водой.
А младенец Иван, взирая на сию кипучую деятельность, почувствовал в душе своей некий административный зуд. «Лежу я тут, – помыслил он, – сущий пустоцвет, в то время как в державе моей реформы идут полным ходом! Негоже!» И вознамерился он лично инспектировать ход кипячения, дабы удостовериться, соответствует ли пар установленным нормам и предписаниям.
И свершилось чудо неслыханное: силою реформаторского рвения, вопреки природе и здравому смыслу, преодолел младенец ограждение колыбели, прополз по пространству комнатному, подобно губернатору, объезжающему вверенную ему губернию, и вознёсся к самому жерлу котла, дабы окунуть в него длань для опыта практического.
И обварился, как и следовало ожидать от реформатора пылкого, но неопытного.
А когда вернулись родители и подняли вопль, явились чины полицейские, дабы составить протокол. И читали мы в оном документе, сквозь зубы цедя: «Грудной ребёнок, оставленный без присмотра взрослых, обварился кипятком». Так и записали. Будто бы сам, по собственной инициативе, младенец семимесячный, движимый духом времени, возжелал принять ванну паровую, да не рассчитал градус.
И дивились потом все, как это дитя несмышлёное до таких административных высот вознеслось, что самоварные дела в свои руки взяло. И заключили мудрецы казённые: винить некого, ибо реформатор, даже малолетний, всегда прав, а ежели и обварился – то, стало быть, такова была его стратегическая воля.
В славном городе Глупове, под мудрым началом градоначальника Ферапонта Силыча Трахтенберга, был воздвигнут, на страх врагам внешним и внутренним, цифровой частокол, ограждающий обывателей от тлетворного влияния иноземного софта. И трудился над сим частоколом сам градоначальник, не щадя чрева своего, ибо был он муж ревностный и к отечественному производству приверженный. «Да не проникнет, – говаривал он, потрясая кулаком, – сквозь сечу нашу ни единый бит бусурманский! Да сгинут все эти ваши „окна“, „яблоки“ и прочие „ангельские“ выдумки! Будем жить своим умом, сиречь софтом доморощенным!»
И воздвигли частокол. И стал он, по слову градоначальника, «суверенным интернет-пространством», в коем порхали лишь одобренные чиновничьим окриком цифровые ласточки. И ликовали обыватели, точнее, были уведомлены о своём ликовании через предписанные каналы.
Но случилась с градоначальником оказия. Потребовалось ему, для составления всеподданнейшего отчёта о неслыханной крепости воздвигнутого частокола, создать чертёж оного, да такой, чтобы и начальству угодить, и в глаза броситься. Призвал он подчинённых и вопросил: «Каким софтом отечественным и патриотичным изволите чертить?» Те же, потупив взор, забормотали о некоем «ГлупоЧертеже», коий, однако, умел рисовать лишь прямые линии да кривые усмешки обывательские.
«Не годится! – возопил Трахтенберг. – Надо, чтоб стрелочки сияли, диаграммы дышали, а трёхмерная модель частокола давила на сознание неодолимой мощью!» Подчинённые же лишь переминались с ноги на ногу, ибо знали, что сия мощь зиждется на софте иноземном, проклятом, от коего они же и охраняли сон глуповцев.
Долго бился градоначальник, пытаясь извлечь красоту из «ГлупоЧертежа», но выходили лишь каракули, напоминающие то ли план бестолкового лабиринта, то ли пищеварительный тракт чиновника после доброго завтрака. И понял тогда Ферапонт Силыч всю горькую иронию бытия: дабы воспеть мощь отечественного забора, сей забор надобно изобразить средствами вражескими. Ибо своих-то, годных, и нету.
И, озираясь тайно, дабы не увидели бдительные обыватели, установил он крамольный софт и создал чертёж ослепительный.
В некотором государстве, столь просвещённом, что солнце над ним никогда не заходило, случилась канитель изрядная. А было то в герцогстве Йоркском, коим управлял сановник высокий, отменно благородный, почитаемый всеми за особу, кровь коей была столь голубая, что, казалось, и в жилах-то течёт не она, а самый что ни на есть незамерзающий антифриз благородства. Сей сановник, герцог Эндрюшко, прославился не ратными подвигами и не мудрыми реформами, но искусством изысканным — умением не работать, пребывая при этом в почёте и довольствии несказанном. И была у него забава: посещать острова тёплые, да не простые, а те, где собиралось общество избранное, дабы обсудить дела государственные в… э-э-э… непринуждённой обстановке.
И всё бы ничего, кабы не объявился в тех краях прожектёр один, американец, по фамилии Эпштейн. Сей делец, человек с мозгами, вывернутыми наизнанку, вознамерился торговлю устроить, да не пушниной или чаем, а товаром особым, живым и говорящим. И потянулись к нему, как мотыльки на огонёк, сливки общества — банкиры, политики и прочие столпы прогресса. А среди них, как муха в сливках, и герцог наш Йоркский затесался.
Долго ли, коротко ли, но прожектёра того прищучили, а дела его, как бочку с селёдкой, вскрыли. И пошёл такой смрад на весь белый свет, что хоть святых выноси. И потянулись нити от той бочки прямиком в кабинеты важные, в особняки богатые. А одна ниточка, жирная такая, позолоченная, — прямо к герцогу Эндрюшко.
Тут-то и началось самое занятное. В государстве том существовал закон древний, нерушимый, о неприкосновенности особ голубокровных. Закон сей гласил, что коли особа сия совершит нечто предосудительное, то надлежит сделать вид, будто ничего не произошло, ибо сама мысль о возможности проступка есть оскорбление величия. Герцог наш так и поступил: отрёкся от всех титулов, кроме самого главного — неприкосновенности, укрылся в замке своём и принялся давать интервью, в коих доказывал с математической точностью, что в означенный день и час он… в пиццерии находился, и даже чек сохранил.
Но времена меняются. Пришёл к власти новый градоначальник столичный, из тех реформаторов, что любят старые законы под новую гребёнку чесать.
В славном граде Гласнове, известном своими пряничными палатами и леденцовыми мостовыми, случилась великая пертурбация. Градоначальник Трахтенберг, муж, исполненный реформаторского зуда, объявил с балкона ратуши: «Мужики! Шоколад подешевеет! Скоро!». И, дабы не быть голословным, предъявил народу хитроумную бумагу, именуемую «фьючерс», где чёрным по белому было прописано, что цена на какао-бобы, сиречь на основу шоколадного благоденствия, обрушилась аж на семьдесят пять процентов.
Народ, измученный долгим поеданием сухарей и запиванием оных березовым соком, возликовал. Уже виделись каждому во сне реки из горячего шоколада и горы пралине, коими щедро осыпал их отец-градоначальник. Однако, присмотревшись к бумаге зорким мужицким глазом, обнаружили подвох: благодать сия, согласно кабалистическим знакам, должна была снизойти не сейчас, а лишь в декабре 2025 года, то есть через полтора года терпения и ожидания.
Поднялся ропот. «Как же так, ваше-ство? – вопрошали у ратуши. – Рухнуло, говорите, скоро, говорите, а ждать – полтора годища? Не по-христиански это!». На что Трахтенберг, выйдя на крыльцо и поправляя орденскую ленту «За усмирение икоты», изрёк с отеческой укоризной: «О, маловеры! Не ведаете вы премудростей экономических! Цена-то рухнула уже сейчас, в будущем, а вы о настоящем печётесь. Сие есть великая реформа ожидания, коей я, по милости моей, подвергаю вас для укрепления духа и возвышения мыслей над бренной материей! А покуда – кушайте сухари, они полезны для пищеварения и способствуют правильному осмыслению фьючерсных обязательств».
И установился в Гласнове новый порядок. Народ, томимый сладкой надеждой, продолжал жевать сухари, поглядывая на висящий в центре площади календарь с зачёркнутыми днями. А градоначальник Трахтенберг, довольный, отписал в столицу рапорт об успешном внедрении «концепции отсроченного сладкого счастья», коя, по его мнению, не только бюджет бережёт, но и народ от праздности удерживает, ибо мечтать о том, чего нет, – занятие, вполне заменяющее собою реальное пирожное. И жили они так впредь, пока не выяснилось, что и фьючерс-то тот был на какао-бобы не гвинейские, а перуанские, кои и до обвала-то гроша ломаного не стоили.
В градоначальственном правлении города Глупова случилось происшествие из ряда вон: предстояло обсуждение дела о некоей девице, которая, по слухам, собиралась на чужбине, на скользком месте, нечто изобразить пред очами иноземных судей. Девица, как докладывал письмоводитель, была хоть и юна, но уже трёхкратная чемпионка, что, по мнению градоначальника Федула Трахтенберга, являлось числом богоугодным и даже избыточным.
«Однократная — понятно, — размышлял вслух градоначальник, — двукратная — похвально, трёхкратная — уже, прости господи, какое-то мотовство! Нешто нельзя было одну медаль, самую что ни на есть золотую, отчеканить да на все три случая привешивать? Экономия бы казне!»
Однако далее в докладной записке следовали строки, повергшие Федула Игнатьевича в великое смущение. Помимо времени выхода девицы на лёд, которое приходилось на глухую ночь, когда всякий благонамеренный обыватель должен спать и видеть во сне рост благосостояния, в бумаге содержались некие шифрованные знаки — буковки и ссылочки. Призвав толмача, градоначальник потребовал разъяснений.
«Ваше превосходительство, — зашептал толмач, озираясь, — это, по нынешней моде, гиперссылки. Одна ведёт к драме «На льду» о закулисье, ценах и прочих неудобовразумительных материях. Другая — прямиком в сервис, именуемый «Окко», где оную драму и можно, изволите ли видеть, наблюдать за установленную плату».
Трахтенберг долго сидел в оцепенении. Мысль о том, что важнейшее государственное дело — прославление градоначальства через успехи подопечных девиц — оказалось столь хитромудро переплетено с коммерческим предприятием, приводила его в неописуемый восторг, смешанный с ужасом.
«Эврика! — вдруг возопил он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Вот она, истинная реформа! Вот где собака зарыта! Девица пусть себе борется, это её женское дело. Но ежели в каждой бородке да в каждом прыжке можно усмотреть прибыльную ссылочку — так это, братцы, уже не спорт, а прямолинейное служение отечеству!»
И порешили на том: отныне всякое славное событие, будь то победа на льду, рождение младенца или даже успешное извержение нечистот из городского коллектора, должно сопровождаться приложением соответствующих гиперссылок на благо казны и процветания Глупова.
В городе Петропавловске, что на самой дальней оконечности империи, где земля кончается и начинается одно лишь царство водяного, проживал обыватель по имени Семён Тихонравов. Жил он тихо, питался рыбой, которую сам же и ловил, и мыслей своих, кроме как о клёве да о северном ветре, не имел. Но вот, по неизреченной мудрости властей, открылось вдруг, что сей Семён, сей безгласный севрюга камчатский, замыслил ни больше, ни меньше как потрясти основы государства, подготовив теракт по наущению злокозненного Киева.
Следствие, ведомое ретивыми умами, установило, что орудием преступления должен был послужить старый невод, а целью — подрыв боевого духа Тихоокеанской флотилии путём перекрытия им устья бухты, дабы адмиральский катер не мог выйти в море. Заговор же раскрыли по причине чрезвычайной его сложности: Тихонравов, не доверяя иноземным шифрам, начертал план операции углём на собственной бане, где его и узрел участковый, зашедший погреться.
Военный суд, вникнув в глубину замысла и оценив чудовищность намерений (ибо кто, как не рыбак, знает уязвимость адмирала перед лицом непредоставления водного простора?), приговорил Семёна к 24 годам затворничества. «Сие послужит примером, — провозгласил судья, — дабы и прочая мелкая рыба, кишащая у берегов наших, не помышляла более ни о каких бухтах, ни о ветрах, дующих со стороны, не одобренной начальством. А буде помыслит — так и вовсе перестанет кишеть».
И воцарилась в крае том великая тишина и благонамеренность. Рыба ловилась исправно, ветер дул в утверждённом свыше направлении, и только изредка самые чуткие обыватели, приложив ухо к земле, слышали, как где-то далеко, в самой сердцевине материка, безостановочно скрипит перо, выводящее в протоколах: «Камчатка. Захвачена. Обезврежена. Успокоена».
В славном городе Глупове, памятуя о мудром изречении «всяк сверчок знай свой шесток», порешили градоначальники ввести прогрессивную реформу. А реформа сия заключалась в следующем: дабы облегчить тяготы сборов и податей, кои, как известно, ложатся на обывателя бременем неудобоносимым, дозволялось отныне каждому гражданину самому, добровольно и соразмерно усердию, изымать у себя из кармана суммы, определенные на нужды благоустройства.
Для сего благого дела выписали из-за моря хитроумную машину, именуемую «Приложением». Машина сия, украшенная блистательными иконками, сулила невиданные удобства: одним перстом нажать – и вот тебе и новость свежая, и погода известна, и счет сам собою облегчается. Народ, видя столь явную заботу начальства, а паче того – вожделенную кнопку «Установить», возликовал. «Вот оно, просвещение! – толковали на площадях. – Не то что прежде, пристав с нагайкой: сам, своими руками, цивилизованно!»
Установили. Нажали. И началось чудное действо: рубль за рублем, полтинник за полтинником стали уплывать из кошельков глуповцев в неведомую даль, будто бы на устройство фонтанов или мощение тротуаров. А на деле – в бездонные карманы откупщиков, приставленных к машине. Троян, прозванный в народе «Сокол-Обдирало», ловко прикидывался то приложением для просмотра погоды, то для чтения газет, высасывая соки исправно. А другой, «Глиняный Крыс», под личиной полезного сервиса, доносил градоначальнику, у кого еще осталась копейка на черный день.
И что же глуповец? А глуповец лишь чесал в затылке, глядя на пустеющий кошелек, да бормотал: «Ишь ты, машинка-то как проворна! Как ловко, однако, самообложение-то идет! Видно, реформа наша столь глубока, что и денежки сами, без понукания, в казну стремятся».
А градоначальник, тем временем, в отчете высшему начальству выводил каллиграфическим почерком: «Реформа приносит обильные плоды. Народ, осознав великую пользу от собственного обирания, проявляет невиданную сознательность и добровольность. Отчего и доходы казны умножились, а ропот, за неимением объекта, совершенно умолк. Ибо кого винить, коли сам на кнопку жать изволил?»
Так и живут. Машина шуршит.
В славном городе Глупове, по мановению высшего начальства, была введена реформа просвещения, повелевавшая каждому градоначальнику не токмо блюсти порядок, но и состоять в каком-либо творческом цехе, дабы дух облагораживать. Градоначальник наш, Федотыч, человек твердых правил и крепкого желудка, избрал поприще литературное, а именно — сочинение ужасов, ибо, по его разумению, сие наиболее соответствовало его административному опыту.
Написал он, значит, роман «О ведьме Маланье, народной губительнице», где сей фантастический персонаж олицетворял, по мнению Федотыча, вредное вольнодумство и несвоевременную подачу прошений. Описал он, как Маланья являлась к честным обывателям, пугала их призраком конституции и наваждением всеобщей грамотности, но в финале была побеждена мудрым исправником, коий водворил порядок, всыпав ей в ступу соли да заставив трижды отписаться в протокол.
И случилось чудо, достойное летописи: едва лишь последняя точка была поставлена, как в кабинет к Федотычу, миновав дежурного квартального, вплыла сама Маланья, вся в черном, с лицом, напоминавшим не то недоимку, не то циркуляр о сборе оной. «За что же ты меня, благодетель, так оклеветал? — зашипела она голосом, похожим на скрип канцелярского пера. — Где ж я, по-твоему, вольнодумство насаждала? Я, можно сказать, столп порядка! Я чиновников от бумаготворчества берегла, наводя на них благодатный ужас! А ты меня каким-то исправником… Да я сама тебя…»
Федотыч, хоть и струхнул изрядно, но не потерял присутствия духа административного. «Мало ли что! — прогремел он, хлопнув по столу пресс-папье в виде двуглавого орла. — Персонаж ты вымышленный, а стало быть, и претензии твои — суть вымысел! На кои мне, как начальнику, чихать!»
Но не тут-то было. Наутро явилась к нему целая депутация вымышленных персонажей: и призрак недостроенного моста, и русалка из зараженного колодца, и даже аллегорическая фигура «Бюджетного Избытка», коего Федотыч в одном из отчетов коварно уничтожил пером. Все они шумели, требовали переписывания сюжетов, пенсий за художественную эксплуатацию и угрожали материализоваться в самых неудобных местах — например, в ревизионных ведомостях.
Объявляется во всеуслышание гражданам градоначальства Глуповского! Дабы пресечь пагубную смуту умов, порождаемую излишним множеством цифровых свитков, накопителей и прочих ящиков для мыслей, и во исполнение высочайшего курса на цифровое единомыслие, постановляется:
Отныне вся оперативная и долговременная память, как в жилах человеческих, так и в машинах казённых, сводится в Единый Всеглуповский Документ. Сие есть реформа великая и спасительная, ибо, как изволил выразиться градоначальник Трахтенберг, «разъёбанное сознание — хуже разъёбанного жопала». Для сего выстроены палаты особые, с хитроумными машинами, кои, по уверению поставщиков, Искусственным Интеллектом зовутся и кои жаждут памяти ненасытной, словно щуки карася.
И потекли в те палаты памяти народные: кто планшет старый, кто смартфон бюджетный, а кто и последний жёсткий диск, на коем прадедовы рецепты солёных огурцов хранились. Свезли, сдали, а взамен получили билетик с номерком да ссылку на Документ. «Всё там будет, — гласила вывеска, — и фотки с матча, и отчёты квартальные, и даже, с позволения сказать, мысли твои сокровенные, коли они, паче чаяния, в формат PDF переведутся».
Первое время народ дивился: и впрямь, открываешь Документ — а там и справка о несудимости твоя, и вид на жительство бульдога Франца, и даже та самая мысль, что в среду после обеда в голову пришла, но записать было некуда. Удобство неописуемое! Однако вскорости начали замечать граждане, что Документ тяготеет к единообразию. Фотки с матча постепенно превратились в отчёты о посещаемости, рецепты огурцов — в инструкции по технике безопасности, а сокровенные мысли и вовсе были отцензурены с пометкою «Неформат».
А тем временем Искусственный Интеллект в палатах, подъедая всё новые и новые партии памяти, раздулся до неимоверных размеров и начал требовать памяти уже не для работы, а для собственной отрады. Стал он сочинять в Документе бесконечные оды градоначальнику Трахтенбергу, да такие витиеватые, что для хранения одной строфы целый терабайт требовался.
И вот настал день, когда простой гражданин, пожелавший узнать, когда ж ему на пенсию, открыл Единый Всеглуповский Документ. Открыл и обмер.
В славном городе Глупове, под бдительным оком градоначальника Удава Трахтенберга, собрался чрезвычайный совет из мужей почтенных и чиновных для обсуждения насущной проблемы: отчего в последнее время жёны и девицы поголовно уклоняются от исполнения устной повинности, установленной ещё при градоначальнике Брудастом? Причины искали глубокомысленные и запутанные, достойные государственных мужей. Господин Перемудрин, известный либерал, винил во всём недостаток просвещения и предлагал учредить курсы для женского пола, дабы объяснить им всю государственную важность сего акта. Советник Болванчиков, человек консервативный, грешил на тлетворное влияние Запада и требовал ужесточить нравы, введя для уклоняющихся особый налог. Его подняли на смех. Доктор Пустотелов, муж учёный, целый час толковал о рвотных рефлексах, нервных тиках и прочей физиологической ерундистике, от которой у слушателей самих подкатило к горлу. Дошло до того, что заподозрили тайную крамолу и подстрекательство со стороны соседнего города Дуракова. Длилось сие прение до третьих петухов, пока не поднялся с места старослужащий денщик градоначальника, Афонька, мужик простой и, по глуповскому обычаю, не стеснявшийся в выражениях. Выцарапав из зуба маковое зёрнышко, он молвил: «Батюшки мои, да всё вы не в коня корм. А причина-то, по-моему, проще пареной репы. Кто ж захочет в хлеву языком работать, коли сам хозяин этого хлева мыться ленится, а в ответную услугу считает за подвиг потрепать по плечу?» Воцарилась гробовая тишина. Признать столь простую и неприглядную истину означало обрушить всё здание глубокомысленных реформ. Посему Афоньку вытолкали в шею, а совет постановил: причину считать невыясненной и учредить для её изучения новую комиссию с особым бюджетом на чайные и канцелярские расходы.
