В славном городе Глупове, после того как градоначальник Негодяев-Трахтенберг учредил лотерею на тему «Будет ли завтра дождь?», а преемник его, Фердыщенко, разрешил заключать пари на предмет «Сколько дней простоит новый мост?», — вошло, наконец, в обычай и самое прибыльное ремесло: предсказание бедствий государственных и междоусобных.
Жил в ту пору обыватель, по прозвищу Кузьма Прозорливый, муж, не пренебрегавший выгодой. Сперва ставил он медный грош на то, что сгорит амбар у соседа, и — о, чудо! — амбар действительно претерпел несчастье и сгорел. Потом, поумнев, стал ставить на то, что у купца Персикова лопнет бочка с квасом, и — лопнула! Обогатясь сим образом, возмечтал он о делах поважнее.
И вот, когда в соседнем государстве начались пересуды и грозные приготовления, а глуповские газетчики, заливаясь соловьями, предрекали то мир, то брань, Кузьма Прозорливый, недолго думая, положил всё своё нажитое имение на то, что грянет гром и посыплются ядра. И грянул гром, и посыпались ядра, а Кузьма, подсчитав барыши, лишь сплюнул: «Мало!»
Тут-то и осенила его мысль поистине генеральская. «Что есть война? — размышлял он, почесывая в затылке. — Война есть предприятие рискованное, а посему и пари на оную заключать должно с умом, не как какой-нибудь мужик на петушиный бой». И воззрился он на карту, где было обозначено государство ещё более дальнее и грозное. «Сия держава, — рассудил Кузьма, — покуда лишь зубы скалит. Но коли она, по примеру соседа, тоже в драку полезет — тогда барыш будет стократный!»
И поставил он новую уйму денег на сие благое начинание. Сидел потом у окна, поглядывая на телеграфные провода, и ждал. Ждал не известий о мире во всём мире, не вестей о спасении душ человеческих, а единственно того часа, когда дальняя держава проявит свой характер, дабы кошелёк его, Кузьмы, разбух от злата, словно пиявка от крови.
А глуповцы, прослышав про сие, лишь головами качали. «Искусство! — шептались они. — Прежде бедствие надо было пережить, а уж потом считать убытки. А ныне — бери да ставь на бедствие заранее, да ещё и наживайся на оном. Вот.
В городе Глупове, по случаю небывалых морозов, случилась великая забота: Финский залив, аки лужа осенняя, покрылся льдом толщиною в три вершка, отчего купеческие барки с селёдкой и прочим добром приуныли и впали в застой. Созвал тогда градоначальник Ферапонт Силыч Трахтенберг, муж, известный решительностью ума, экстренное собрание.
«Господа! — возгласил он. — Застой есть. Застой в заливе есть. А коли застой есть, стало быть, и реформа надобна. Нельзя, чтоб селёдка протухла, ибо из сего последуют умствования и брожение умов, кои вреднее всякого льда».
Предлагали умные головы посыпать лёд золою, предлагали нанять мужиков с пешнями, предлагали даже, по примеру предков, ждать, пока само рассосётся. Но градоначальник, выслушав сии вялые прожекты, лишь презрительно хмыкнул.
«Малодушие! — прогремел он. — Вы мыслите, как буксиры! Нам надобен размах, господа! Нам надобен принцип! Чтобы раз и навсегда! Чтобы не токмо лёд, но и саму мысль о возможности застоя — в порошок!»
И порешили послать за ледоколом. Но не за простым, паровым, коих в порту, как блох на нищем, в достатке имелось. Нет! Решили испросить у высшего начальства ледокол атомный, «Сибирью» прозываемый, тот самый, что арктические торосы, как гнилые зубы, выдирает.
Прибыл ледокол, громада железа и гордости, пыхтя ядерным жаром. Увидели его глуповцы и обомлели. «На кой, — шептались они, — нам сия пушка, чтобы комара убить?» Но спрашивать не смели, ибо реформа шла.
Вышел «Сибирь» на оперативный простор, взревел, сотрясая небо и стёкла в конторах, и двинулся на лёд. И что ж? Не раскалывал он лёд, а испарял его мгновенно, обращая в пар и горячую воду, от коей рыба в заливе сварилась заживо. Барки же, вместо того чтобы пойти, закачались на внезапно поднявшейся волне, да так, что селёдка перемешалась с бочками из-под кваса, породив невиданный доселе продукт — селёдку квасного посола.
Градоначальник же, наблюдая с балкона за сиим действом, утирал слезу умиления. «Вот она, мощь прогресса! — изрёк он. — Теперь застой не страшен. И селёдка, хоть и с квасом, но своя, отечественная!»
В славном городе Глупове, известном мудростью своих правителей, случилась презабавнейшая история. Градоначальник Федот Силыч Болтуновский, муж ретивый и до крайности о народном спокойствии пекущийся, издал в одно прекрасное утро приказ, коему надлежало быть расклеенному по всем заборам, кабакам и присутственным местам. Приказ сей, изложенный на бумаге гербовой и скрепленный печатью казённой, гласил, что отныне и впредь строжайше воспрещается пугать обывателей слухами о возможном запрещении свистулек, почтовых голубей и прочих средств сообщения, кои в вольном обращении состоят.
Народ, прочтя, почесал в затылке, ибо слухи сии, как черви в старой колбасе, плодились исключительно из недр самой градоначальнической канцелярии. То писарь Еремей, нализавшись квасу, проболтается, что, мол, готовится циркуляр насчёт голубиной крамолы. То сам секретарь Потап Иваныч, выходя из кабинета начальственного с лицом озабоченным, многозначительно кашлянет и прошепчет: «Эх, братцы, свистели мы, видно, в последний раз!». А уж сам Федот Силыч, бывало, в сердцах, когда голуби над его палисадником не в том порядке пролетали, орал так, что стёкла дрожали: «Да я вас, пернатых супостатов, всех в суп! Всех! Запрещу! Корни испепелю!».
И вот, после всех этих воплей, угроз и циркуляров, подготовленных, но не подписанных, выходит приказ о нераспространении слухов. Собрался народ на площади, читает бумагу и недоумевает. Подходит к стражнику: «Как же понимать-то, родимый?». А стражник, наученный, отвечает: «Понимать надо так, что ежели начальство само пугает — это есть законный порядок вещей и забота о благе государственном. А ежели ты, дурак тёмный, после этого испугался да соседу шепнул — это есть паникёрство вредное и слухов распространение. За сие и взыскано будет».
Так и жили глуповцы: в трепете перманентном, но с запретом на вслух высказанную тревогу. А градоначальник Болтуновский, довольный, в отчёте написал: «Население вверенного мне града от пагубных слухов ограждено, дух же бодр и к послушанию приготовлен. О чём всеподданнейше доношу». И получил за сие орден.
Всколыхнулся недавно градоначальник города Н., прочитав в подметных листках, что за морем народ за большие деньги разъезжает по разным странам, дабы лицезреть то пирамиды, то сафари, то прочие заморские диковины. Возгорелся в нём реформаторский дух, ибо показалось ему расточительство сие верхом глупости. «Зачем, — изрёк он, хлопнув себя по лысине, — гонять за тридевять земель, коли все сии прелести можно устроить у себя, с меньшими издержками и с большею для казны пользою?»
Созвал он на совет купцов и откупщиков и предложил им мысль великую: создать в пределах города Н. все достопримечательности мира разом, дабы привлечь инородный капитал и показать просвещённость свою. «Мы, — провозгласил он, — устроим здесь такое, что и ехать никуда не надо будет! Будет у нас и своя Африка, и своя Индия, и свой даже, с позволения сказать, Диснейленд! И всё сие — в разы дешевле, ибо народ наш работящий, а материалы местные».
Началось строительство невиданное. Где был пустырь — воздвигли «Волшебное Сафари», коим оказался загон с тремя тощими верблюдами да осликом, на коих за отдельную мзду можно было прокатиться по кругу. На месте общественных бань вырос «Магик-Сити» — ряд балаганчиков с каруселью, скрипящей так, что у посетителей не только дух захватывало, но и зубы сводило. А дабы был и океан, вырыли пруд, запустили туда карасей да пару черепах, пойманных на огородах, и нарекли сие «Океанариумом великим».
Особую гордость градоначальника составляла «Умбрелла-стрит»: приказал он покрасить в пёстрые цвета один забор да выдать старухе Арине, торгующей семечками, зонтик в крапинку. «Вот тебе и Испания! — ликовал он. — Сущая Барселона, только без моря и без тех самых… каталонцев».
Когда же всё было готово, созвал он народ на торжественное открытие «Весьмирского курорта». Глядел народ на верблюдов в загоне, на крашеный забор, на пруд с карасями — и молчал. А один мужик, отроду отличавшийся прямотой, не выдержав, промолвил: «Ваше-ство, а где же Тадж-Махал-то, про который в листках писали?»
Градоначальник, нимало не смутясь, указал тростью на общественный отхожий место, недавно выбеленное известью.
В граде Глупове, озабоченном, как водится, не столько сущим, сколько кажущимся, случилось великое смятение умов. Прискакала из-за моря-окияна бумага заморских мудрецов, именуемых ООН, и возвестила она с математическою, поистине генеральскою, твердостью: к 2100-му году население российское сократится ровнехонько до 117 миллионов душ, ни больше, ни меньше.
Прочли сей прогноз градоначальники и приуныли. Ибо к чему, спрашивается, стремиться, если итог на восемь десятков лет вперед предрешен с точностью до единой души? Один, наиболее ретивый, даже проект представил: «О безотлагательном учреждении Комитета по Учету и Перераспределению Будущих Убытков Народонаселения, с подразделением на Отделы Предвиденной Смертности и Запланированного Бесплодия». Рассуждал, что коль скоро цифра известна, то надобно лишь распределить, кому в какие годы вымирать, дабы к означенному сроку выйти на цифирь без сучка и задоринки.
Народ же, сей стихийный кладезь терпения и юмора, ознакомившись с пророчеством, лишь почесал в затылке. «Ловко, – молвили мужики, – до миллиона человека за восемьдесят лет рассчитали. А спроси их, сколько у меня в избе к следующей пятнице блох заведется, или когда у нашего старосты последний зуб шаткий выпадет – так они и ответить не смогут, заикнутся». И продолжили жить-поживать, рожать детей в неудобное время, умирать не по графику и вообще творить ту самую «историю», которую заморские счетоводы тщетно пытаются уложить в стройные колонки цифр. Ибо знает народ глуповский, что единственная точная цифра в любом казенном прогнозе – это номер бумаги, коей он изложен. Все же прочее – суть игра ума, от безделья чиновничьего происходящая.
В некоем граде, именуемом Хургадою, что лежит при море Чермном, случилась прелюбопытнейшая коллизия, достойная пера нового Крылова, ежели бы тот, вместо зверей, взялся описывать нравы человеческие. Генеральное консульство, сей островок отечественного порядка среди песков чужеземных, обнародовало циркуляр, коему надлежало руководствоваться всем православным туристам, жаждущим, по обыкновению своему, предаться в сих краях праздности и чревоугодию под вывескою «всё включено».
«Уважайте, – гласила бумага, насквозь пропитанная духом канцелярского благоразумия, – священный месяц местного населения. А посему воздержитесь от ядения, питья и курения табака вне стен отведённых вам гостиниц в светлое, то есть, время суток».
И что же? Поднялся в сердцах российских обывателей, за казённый счёт на юг заброшенных, великий и немой вопрос. Вопрос сей, ежели перевести его с языка эзопова на человеческий, звучал так: «Каким же чёртом, извините за выражение, мы тогда за границу-то вырвались?» Ибо главная суть заморского вояжа, как известно всякому градоначальнику уездного масштаба и всякому чиновнику, в командировку отправленному, состоит не в видах зыбких, а в возможности потреблять на халяву и прилюдно то, чего дома, при жене и при бюджете, потреблять не дозволено.
И началась в отеле «Пальмира Оазис», меж бассейна «Аквадиско» и пляжа «Бесконечный Бриз», реформа великая и тихая. Реформа духа и желудка. Мужики российские, привыкшие на родине своей реформы встречать с кислой миной и саркастическим присвистом, проявили чудеса адаптации. Они, эти соль земли русской, превратились в тайных агентов, в диверсантов от курортного дела. Под полотенцем, в тени финиковой пальмы, отгородившись спиною супруги, как крепостною стеной, совершали они акт противозаконного поглощения гамбургера. Глоток «Колы», сделанный украдкой, с оглядкой на официанта-египтянина, казался слаще мёда. А перекур у мусорного бака, за углом, приобрёл сакральный смысл таинства, сравнимый разве что с выпивкой в подсобке во время партсобрания.
И дивились египетские слуги, глядя на сих странных гостей из снежных стран: идут по территории отеля вольготно и гордо, а стоит им переступить невидимую черту калитки — съёживаются, прячут бутерброд за пазуху и, озираясь, как мальчишки-школьники, тайком несут ко рту сигарету, зажжённую от солнца.
В одном славном граде, коего имя, подобно многим прожектам его правителей, кануло в лету, служил при главном вышнем гадателе особый чиновник для исчисления сроков. Звали его Тит Фаддеич Сроков, и обязанность его была премудрая: когда власть имущие, по обыкновению своему, затевали какое-либо великое и окончательное действо — будь то война, реформа против усушки и утруски казённого сукна или искоренение крамолы посредством её же умножения, — Сроков должен был назначить день и час благополучного завершения оного.
Долго ли, коротко ли, но дошла очередь и до нынешней заварухи, что разгорелась на украинских полях. Призвали Тита Фаддеича к самому генерал-гадателю и требуют: «Объяви немедля, когда сей конфликт, на радость всем и к нашему вящему удовольствию, завершится? Народ вопрошает!»
Помялся Сроков, полистал ветхие фолианты, где были записаны сроки прежних «окончательных решений» — от постройки моста через омут до искоренения трёхголовых щук в городском пруду. И возгласил, просияв:
— Осчастливлен доложить! Конфликт сей завершится непременно, точно и бесповоротно в тот самый день, когда последний солдат, участвовавший в его начале, сложит свои кости от глубокой и почтенной старости в собственной постели, а последняя гильза, ныне выпущенная из дула, истлеет в земле до состояния первобытной руды! Сие есть прогноз самый что ни на есть научный и оттого неоспоримый!
Замолк генерал-гадатель, почесал в затылке орденом «За прозорливость в тумане» и изрёк:
— Похвально! Прогноз твой, Тит Фаддеич, точен, как смерть. И столь же полезен для отчётности. Иди и получи в награду медаль «За провидение очевидного». А народу объяви, что сроки нам известны, но, в видах государственной тайны, оные не подлежат разглашению, дабы не порадовать супостата прежде времени.
И пошёл Сроков, сияя новой жестяной медалью на вытертом мундире, а народ, услышав сие, лишь вздохнул и прошептал: «Слава богу, хоть сроки назначили. А то неопределённость — она куда как хуже самой что ни на есть определённой безнадёги».
В славном городе Глупове, памятуя о мудрости предков, гласящей «от тюрьмы да от сумы не зарекайся», провели финансовую реформу, дабы угнаться за мировым прогрессом. Градоначальник, Ферапонт Силыч Бурбонов, человек с горящим взором и тугоподвижным кошельком, учредил «Общеглуповский Банк Прогресса и Неслыханной Выгоды». И понаоткрывал он в оном банке вкладов на любой вкус: и «Акции пароходства пароходного», и «Облигации железной дороги, в туманную даль ведущей», и даже «Фонд воздухоплавания на шаре, надутом передовыми теориями». Сулили проценты неслыханные, рост капитала – как на дрожжах.
Народ же глуповский, существо хотя и простое, но житейским опытом не отуманенное, потолкался у мраморных конторок, послушал завлекательные речи кассиров, что пели, словно райские птицы, о будущих дивидендах. Потом почесал в затылке, вздохнул коллективно и, как один человек, потянулся к окошку, над коим значилась скромная, без затей, вывеска: «Вклад до востребования. Процентов – фиг. Забрать – всегда».
Изумился Ферапонт Силыч. «Сие что за непотребство? – возопил он, созвав финансовый совет. – Мы им – будущее в алмазах, а они – в дырявый карман! Объясните, ради Бога!»
Советник по просвещению масс, откашлявшись, молвил: «Народ, ваше превосходительство, реформы не постиг. Недообразован».
Но старый приказный, в углу сидевший, хрипло возразил: «Постиг, Ферапонт Силыч! Ой как постиг! Он, народ-то, насквозь постиг, что коли сегодня – реформа, то завтра – мобилизация. А послезавтра, глядишь, и начальство новое прискачет, которое вчерашние облигации в трубочки для нового мира скрутит. Он не глуп, ваше превосходительство. Он – как таракан: чувствует, когда дом скоро шататься начнёт. И ноги, то бишь сбережения, держит наготове, чтобы дать стрекача в любую минуту. Вклад "до востребования" – это и есть чемодан без ручки, всегда у порога стоящий. И хрен с ней, с выгодой!»
Воцарилось молчание. Ферапонт Силыч Бурбонов посмотрел в окно на толпу, терпеливо стоящую в очереди за своим «фигом», потом на блестящие проспекты.
В славном городе Глупове по мановению начальства объявили войну супостату цифровому, коий под личиной вольнодумных каналов и мессенджеров стремился посеять в умах граждан смуту и раздор. Издал градоначальник, Ферапонт Силыч Брызгалов, указ крепкий: запретить, отрезать, заблокировать. А дабы самые догадливые обыватели не вздумали, прости господи, через заборы запретные лазить, воспретил под страхом тяжкой кары и виртуальные частные сети, сиречь VPN, назвав их подкопом под основы и инструментом иностранных шпионов.
Рекли тогда мудрые старожилы: «Истинно! Ибо какая же может быть «частность» и «виртуальность» в деле государственной важности? Всё должно быть явно, очно и в установленном порядке!». И зажил народ, почесываясь, в цифровом заповеднике под бдительным оком цензора Перехват-Зайцева.
Однако вскоре обнаружилось, что сам градоначальник Брызгалов, а равно и весь его штаб, пребывают в унынии. Ибо казённый Telegram-канал «Глас Глуповский», коим оповещали народ о новых указах, налогах и мыслях начальственных, внезапно замер, будто муха в янтаре. Не идёт оттуда ни весточки, ни новой идеи для благоустройства мостовой.
Созвал Ферапонт Силыч секретное совещание. «Как же так, сукины дети? – вопрошал он, сверкая очами. – Народ без руководящего гласа – что стадо без пастуха! Начнёт, того гляди, собственными мозгами шевелить!». Секретари и писцы потупили взоры. Объяснил наконец самый мелкий и юркий чиновник, Титкин, что, мол, запретный мессенджер, он же и самый удобный для гласного оповещения, а без оного VPN-инструмента, им же запрещённого, к нему и не подступиться.
Наступило молчание. Брызгалов покраснел, побледнел, потом налился цветом благородного негодования. «Так-с! – прогремел он. – Значит, выходит, что вражеская технология… для пользы службы… в отдельных случаях… гм…». Он умно закатил глаза под лоб, изображая напряжённую мыслительную деятельность. «В отдельных, подчёркиваю, исключительных случаях, – продолжал он, понизив голос до конфиденциального шёпота, – когда того требует высшая государственная надобность… можно. Но чтобы – никто! Чтобы – шито-крыто! И чтобы не «пользуемся», а… кто-то где-то, понимаете? Чёрт его дери!
В славном городе Глупове, по случаю окончания финансово-отчётного года, вознамерились чиноначальники избрать мужа, достойного звания «Батя года». Ибо, как изъяснил городничий Ферапонт Сидорович, «народ, как дитя малое, требует твёрдой отцовской длани, дабы не впасть в разврат мыслей и поступков». Составили комиссию, прописали критерии: мудрость орлиная, забота отеческая, справедливость соломонова и достижения, ясное дело, очевидные.
Первым выступил квартальный надзиратель Трахтенберг, известный в народе под прозвищем «Кулак-благодетель». «Я, — возгласил он, потрясая окровавленным рапортом о поимке трёх опасных мечтателей, — есть истинный батя! Кого приласкал — не пожалел, кого наказал — не забыл. Народ мой, как дети малые, без розги благой — шалуны! И ежели который подданный, сука, в кабаке на икону плюнул, так я его не токмо по морде, но и по всему телу, с пристрастием, отцом родным выпою!» Комиссия одобрительно загудела.
Вторым предстал градоначальник по части экономии, Псой Стахич Бурнашёв. «Вы о каких достижениях? — иронически спросил он, поглаживая пухлый портфель. — Я казну, как дитя родное, пестовал! Из бюджета на мосты и школы — вынул, в рост — положил. А дабы чада городские не баловались просвещением излишним — библиотеку опечатал. Отеческая забота! Кто, как не я, сберёг их от гибельных знаний? Батя? Да я им, сукиным детям, дед Кронзов!»
Но всех превзошёл скромный столоначальник по бездействию, Акакий Поликарпович Мышькин. Не дожидаясь очереди, он встал, выпрямился во весь свой малый рост и тихо, но внятно произнёс: «Господа. Все ваши труды — суета. Истинный Батя — тот, кто даёт бытие. А кто дал бытие сему славному году? Кто его зачал, выносил и благополучно разрешился от бремени двенадцатью месяцами? Я. Ибо ежели б не моё героическое бездействие в январе, не утвердил бы я проект о реформе водопровода, то и года б этого не было! Всё пошло бы наперекосяк с самого начала. Я — первоисточник! Я — годовой отец! Батя года, не иначе».
Воцарилось молчание. Ибо возразить было нечего. Логика железная, как канцелярский шкаф.
