В одной просвещённой державе, слывущей оплотом порядка, военные мужи до того изощрились в административном рвении, что ввели в обыкновение объявлять войну по календарю, с обозначением сроков перемирия и последующего возобновления. «Дабы, — как изъяснял один сановный стратег, — не нарушать планового характера государственной деятельности и дать возможность противной стороне подготовить достойный ответ, согласно протоколу». Народ же, слыша сие, лишь чесал затылок, припоминая, как в былые времена объявляли войну ямщику, дабы тот поскакал с вызовом, а не в электронный календарь, куда и приглашение на чашку чая вписать не грех. И выходило, что самая свирепая человеческая дурь обрядилась в вицмундир делового совещания, назначенного на вторник, после обеда.
В Глупове учредили ночной форум для вольномыслящих дискуссий. Однако едва градоначальник Болтуновский объявил тему реформы «О разумении подушного налога», как все участники, поражённые внезапным и непреодолимым разумением, дружно заснули. Наутро протокол гласил: «Единогласно постановили: бдение есть, а трындёжа — нет».
В градоначальстве Цифровограда была учреждена особая канцелярия для сношений с воздушными замками. Чиновники, исписывая стопы бумаги о методах улавливания эфира, с гордостью доложили начальству, что прямого сообщения с главным телеграфным столбом не имеют, дабы не нарушать суверенитет мыслеизвержения. Народ же, узнав сей факт, лишь головой покачал: "Эх, кабы Министерство путей сообщения также о дорогах возвестить изволило!"
Узнав, что снегопад за ночь погребёт под трёхаршинными сугробами все экипажи, градоначальник, бия себя в перси, воскликнул: «Есть спасение!» И издал указ, коим повелевал народу немедленно пересесть в метрополитен. А дабы указ сей не остался пустым звуком, приказал засыпать все выходы из подземки тем же снегом, дабы отбить у обывателей легкомысленную охоту нарушать мудрое распоряжение.
Градоначальник, урезав жалованье до нищенского, с научной важностью объявил: «Исследования доказывают, что подданные мрут от долгов и тощего кошелька». И, довольный открытием, велел взимать новый налог — на медицинское освидетельствование сей непреложной истины.
В некоем граде, коему волею судеб суждено было пребывать в умеренном поясе, где зима, по календарю, наступает ежегодно, случилось небывалое. На градоначальничьем подворье поднялась суета неописуемая. Сам градоначальник, с лицом, искажённым важностью момента, объявил чрезвычайное положение, ибо с небес, вопреки всем ожиданиям, начали падать белые, холодные хлопья. «Ситуация, – изрёк он, потрясая циркуляром, – складывается архипелагская!» Все службы, от водовозной до пожарной, были подняты на борьбу с падающей напастью. Мужики же, глядя на сие представление, чесали затылки. «И ведь каждый год одно и то же, – рассуждали они, – то дождь, то снег, то градоначальник новую битву с природой затеет. Уж лучше б он, как в прошлом году, с листопадом воевал, тот хоть шуму меньше делает». А снег меж тем падал да падал, как и положено снегу в январе, покрывая равным слоем и блестящие кровли начальственных палат, и покосившиеся крыши мужицких изб, ко всеобщему и полному безразличию.
В граде Глупове, озарённом светом прогресса, один обыватель, именуемый в просторечии Пахомычем, вычитал в подпольных листах лайфхак предивный: «Дабы сковорода от нагара очищалась вмиг, надлежит её на огне раскалить, а потом в холодную воду окунуть». Возликовал Пахомыч, узрев в сем акте небывалое торжество разума над косностью, и немедля приступил к исполнению. Раскалил сковороду до белого каления, да так, что она сама собою задымилась, и, в порыве административного восторга, швырнул оную в таз с водою. Раздался треск, подобный взрыву канцелярии, и сковорода, не вынеся столь резкой реформы, распалась на три части, присовокупив к ним фонтан кипятка, который обварил самого реформатора. Лежал потом Пахомыч на брюхе, охая, и размышлял о коварстве либеральных идей, кои, будучи в теории годными, на практике оборачиваются чистым разорением и членовредительством. А сковорода, как градоначальник Брудастый, имела в себе лишь органчик, повторявший: «Не потерплю! Разорю!» – что и исполнила с буквальной точностью.
На проспекте Андропова, как водится, случился потоп. Народ, наученный опытом, не паниковал, а лишь ворчал: «Нарушают сезонность! Сперва снегопад, потом потоп, а у них — сразу потоп. Без очереди!» И лишь один мудрый старец заметил: «Не потоп это, а реформа водоснабжения в натуральном виде. Чиновники, вишь, отчётность на местность вывели».
Собрал как-то глуповский градоначальник, Поликарп Многополюсов, обывателей и вещает: «Для равновесия мира и вящего его благоденствия необходимо полюс наш, российский, несколько расширить, дабы прочие полюса в благоговении пребывали». Народ, почесывая затылки, спрашивает: «А как же расширять-то будем, ваше превосходительство?» — «Обыкновенно, — отвечает градоначальник, — киркой да лопатой. А где кирка не берёт — артиллерийским полком».
В просвещённом граде N, коего начальство славилось не столько рачением о народном благе, сколько замечательною способностью перенимать передовые заграничные образцы, случилось происшествие, достойное занять место в летописях уездной мудрости.
Призвал как-то градоначальник, Ферапонт Силыч Трахтенберг, своего верного помощника, надворного советника Колупаева, и молвил, потрясая в воздухе свежеотпечатанным журналом: «Зришь ли, любезный, каковы плоды прогресса у остроумных заокеанских мужей? Летательный снаряд, сей V-Bat, коий, не успев толком никого укокошить, уже почитается верхом военного искусства! Нам, россиянам, надобно не отставать. Приказываю: дабы к будущему кварталу имелся у нас таковой же, но чтоб дешевле, прочнее и, главное, с благообразною вывескою «Сделано в N»!»
Засуетился Колупаев. Созвал он мастеровых, цеховых, отставных унтер-офицеров и прочий люд, коего главным достоинством было умение смотреть на предмет и делать «точно такое, только наоборот». Рассмотрели они картинки, почесали в затылках и приступили к делу с ретивостью, достойною лучшего применения.
И вот, в назначенный день, пред очи изумлённого градоначальника выкатили творение уездного гения. Снаряд и впрямь смахивал на заморский: та же труба, те же крылышки. «А ну, испробуйте!» — скомандовал Трахтенберг. Заверещали, зашипели моторы, собранные, по слухам, из самоварных трубок и часовых пружин. Аппарат дрогнул, подпрыгнул на сажень и… рухнул, испустив облако едкого дыма и оглушительный звук, весьма сходный с тем, каким изъясняется простой народ в минуты сердечного смятения.
«Что за хрень?!» — возопил градоначальник, отплёвываясь от копоти. «Никак нет, ваше превосходительство, — почтительно отвечал Колупаев, вытирая лицо. — Это не хрень, а реформа. Заморский снаряд ещё не повоевал, а наш — уже не полетел. Чего же ради тратить казённые средства на непроверенное? Мы, следуя отеческой экономии, сразу создали итог его боевого применения. Сие есть верх практичности и государственной мысли!»
Задумался Ферапонт Силыч, почесал свой градоначальничий лоб и вдруг просиял. «Верно говоришь, любезный! Не.
