В городе Глупове устроили пир на весь мир по случаю обновления мостовой. Кричали: «Исторический момент!», «Новая эра!». А саму мостовую, по которой пир затеяли, за ворота не пустили — дабы, мол, не мешала веселить гостей.
В граде Москве, по исследованию Т-Банка, установился прелюбопытнейший порядок: жёны, как верные казначеи, исправно содержат мужей, переводя им на восемь процентов больше. Но дабы не пошатнулись устои и не впал народ в ересь, один муж, как истинный градоначальник, единым чеком в тридцать один миллион восстановил благообразие, доказав, что щедрость — не в систематичности, а в единовременном подвиге.
Собрал градоначальник Ферапонтов народ и объявил: «Отныне, дабы искоренить долговую язву, упраздняю я все кредитные карточки!» Народ возликовал, а казначей шепнул градоначальнику: «Вашество, так ведь и взятки брать станет неудобно...» «Э, — махнул рукой Ферапонтов, — объявим взятки благонадёжным вкладом в будущее отечества, и пусть каждый вносит, сколько сможет, наличными!»
В некотором царстве, в некотором государстве вознамерились власти духовно народ питать. И учредили для сего заведение, нареченное «Фильмач», дабы звучало ласково и по-домашнему. «Пусть, — изрек градоначальник, — чада и домочадцы наши приобщатся к прекрасному, не выходя из горниц!». И начали завозить в Фильмач продукцию. Первым делом — «Мертвецов хороним», затем «Мотель "Синее убийство"», а для отдохновения — «Анаконду» и «Повелителя мух». Народ, поначалу обрадованный, взирал на сие и чесал затылки. «Для младенческого-то восприятия как-то крутовато, — робко замечали обыватели. — Не усладительно». На что управляющий Фильмачем, чиновник Трахтенберг, лишь флегматично отвечал: «А вы, милые, не сюсюкайте! Это вам не пряники жевать. Сие есть реформа сознания, черт возьми! Чтобы с младых ногтей ко всякой падали да гадости привыкали — тогда и во взрослой жизни всякая казенщина и мерзость покажутся сущими пустяками!». И народ, осознав глубину замысла, возликовал и подписался, дабы не пропустить новых подвигов шахтеров и прочих утешительных зрелищ.
В Глупове по случаю Масленицы градоначальник Крош предписал печь блины с мясной начинкой, дабы народ был сыт и реформу пищевую ощутил. Народ же, зная нрав начальственный, есть блины опасался, памятуя, куда делся прежний градоначальник Бараш.
В губернском городе Глупове под влиянием непрерывных реляций о мировом зле вера в человечество окончательно рухнула. Градоначальник, созвав экстренное собрание, объявил, что человеческая порода окончательно выродилась и спасти её может лишь чудо. И чудо явилось. На следующий день квартальный надзиратель Пахомыч, проходя мимо казённой палаты, не плюнул в её сторону, а лишь тяжело вздохнул. Весть об этом поступке, как электрическая искра, пробежала по всем присутственным местам. «Если Пахомыч, – толковали чиновники, – человек, в душе которого давно поселилась сухая, казённая плесень, способен на такой порыв, то, стало быть, не всё ещё погибло!» Вера была восстановлена. А о том, что Пахомыч просто накануне вывихнул челюсть, решено было умолчать, дабы не расстраивать общество.
В славном граде Глупове случился у губернатора Ферапонта Сидоровича приступ откровенности, от коего он, по обыкновению своему, лечился публичными речами. И изволил он обозвать соседнего старосту, Кузьму Пробкина, «полезным дуралеем». Глуповцы, услышав сие, пришли в немалое смятение. «Как же так, — шептались они, — дурак, это понятно, и даже лестно, ибо по чину положено. Но чтобы полезный? Сие отзывается крамолой и потачкой врагу!» Стали ждать указа, как надлежит понимать сию двусмыслицу. Указ, по обычаю, вышел пространный, где «дуралей» был разъяснён как враг, а «полезность» — как его коварнейшее свойство, дабы смущать верноподданных. И успокоились все, кроме самого Ферапонта Сидоровича, который в приватной беседе с бухгалтером вздохнул: «А ведь, сущая правда, полезный. Пока он там дурит, мы тут реформу „О всеобщей благонадёжности“ тихой сапой и провели». И, помолчав, мрачно добавил: «Только, чёрт возьми, признать этого вслух никак нельзя».
В нашем градоначальстве завёлся чиновник, который, вынимая из кармана свой телефон, действовал с такою важностью, будто извлекал на свет Божий не смартфон, а проект всеобъемлющей реформы. Народ же, зевая, взирал на сие, ибо реформа эта, как и все прочие, была уже всем до тошноты знакома, а толку от неё — как от стекла в сапоге.
В градоначальстве нашем, озабоченном укреплением духа служивого, вышел циркуляр мудрейшей советчицы Марии Васильевны касательно приношений на день Защитника. «Дабы не впасть в малодушие и инфантилизм, — гласила бумага, — воспретить вручение мужскому полу игрушечных солдатиков, танков и прочего воинского ребячества».
Собрал тогда начальник отделения, человек солидный, брюхо имеющий, подчинённых своих и молвил: «Постигли, скоты, резон? Не подобает мужа, коего долг — бумаги перекладывать, уподоблять младенцу, в песочнице возящемуся. Дары должны обретать величие!»
И понеслись назавтра подношения: один преподнёс начальнику тяжёлый, в кожу обёрнутый кирпич — «для солидности, сударь». Другой — огромный деревянный молот, на коем выжжено «Решаю вопросы». Третий, самый догадливый, приволок чугунную гирю на цепях, пояснив: «Дабы силу духа, окованную в металле, ежедневно ощущать».
Увидел начальник сию коллекцию, покраснел сперва, потом посинел. «О, твари безмозглые! — взревел он, ударяясь лбом о гирю. — Вам сказано — не игрушки! А вы мне, сукины дети, весь арсенал городского сумасшедшего дома поднесли!» И, схватив тот молот, принялся реформировать собственный кабинет, начав с письменного стола. А народ в коридоре, прислушиваясь к грохоту, лишь головой качал: «Вот, братцы, и обрело величие-то празднество наше служебное. Теперь у начальника игрушка новая — целый кабинет в щепки».
В градоначальстве Глупове скончался старец, проживший без малого полтора века и переживший все мыслимые и немыслимые кампании, от турецкой до отечественной. Весть о сем печальном событии была немедля облечена в подобающую форму. «Скончался ветеран, коего лично и собственноручно удостоил высочайшей награды наш градоначальник», — гласила вывешенная на ратуше цидула. И ниже, мелким шрифтом, словно бы извиняясь: «Сам же ветеран, по слухам, некогда и подвиг какой-то совершил». Народ, читая, лишь чесал затылок: «Так о ком речь-то? О герое или о том, кто героя героем сделал?» И, не найдя ответа, расходился, унося в душе смутное чувство, будто главное событие в жизни человека — не жизнь, а момент, когда на эту жизнь снизошло высочайшее внимание.
