В одном просвещённом государстве учредили Министерство Эффективных Санкций. Десять лет оно усердствовало, тратило казну, а потом отчиталось: «Эффективность санкций не поддаётся измерению, что и является главным доказательством их неоценимой пользы». Генералы остались довольны.
В некоем фэнтезийном граде, дабы усмирить буйных панков, мудрый градоначальник предписал заменить бунт против системы на бунт против волшебства. И пошли панки с гитарами на драконов, а на пиратов — со своими причудами. И стала система стоять неколебимо, ибо с волшебством бороться куда безопаснее.
В одном славном ведомстве, именуемом для краткости «Отеческое попечение о телесных упражнениях подданных», собрался экстренный совет. Градоначальник Толстолобов, сияя, как медный таз, зачитал циркуляр: «По случаю завоевания серебряной медали неким молодцем, нам, так сказать, подопечным, надлежит составить отчёт о мерах нашего содействия сему беспримерному успеху». Чиновники зашептались, ибо мер-то, по сути, и не было. Но мудрый столоначальник Перегудов нашёл выход. «Ваше превосходительство! — воскликнул он. — А не мешали мы ему? Не чинили препон? Не отвлекали указами о сдаче норм по метанию тяжёлого портфеля? Не требовали справок, что предки его ски-альпинизмом при царе Горохе не промышляли?» Толстолобов просиял ещё пуще. И вскоре во всех газетах был опубликован пространный доклад, главный вывод которого гласил: «Системной и последовательной работой ведомства по невмешательству в естественный ход спортивных свершений созданы уникальные условия, кои и позволили таланту расцвести пышным цветом, принеся славу Отечеству. Что и требовалось доказать». Народ же, прочтя, лишь головой покачал, вспомнив старую пословицу: «Где начальство не мешает — там и победа».
В граде Глупове по случаю Всемирного дня пельменя издали циркуляр. Циркуляр сей, испещрённый витиеватыми похвалами ушкам да мясным хитростям, вещал о великом значении сего яства для народного духа. Внизу же, для вящей ясности и руководства к действию, градоначальник Трахтенберг собственноручно изобразил эмблему празднования. Изобразил он, понимаешь, не пельмень, коему и дня-то посвящён, а некий круглый булочный предмет с котлетною начинкою и прочими заморскими приправами. Народ, прочтя, долго чесал в затылке. «Сие, – рассудили глуповцы, – есть аллегория. Значит, настоящий-то пельмень ныне в такой чести, что и изображать его напрямую уже неприлично. Надо, стало быть, отмечать не им, а чем попало, дабы не уронить высоту помыслов». И ели в тот день кто селёдку, кто кашу, а иные и впрямь булки с котлетами. Пельмени же, как символ отвлечённый и чиновничьими устами воспетый, благоговейно положили на полку – до лучших времён, когда циркуляры будут сходиться с жизнью.
В граде Глупове объявили новую реформу, дабы привести обывателей в форму к лету без малейшего с их стороны усилия. Учредили особого ИИ-градоначальника, Прогрессора, которому вменили в обязанность составить план питания, подсчитать калораж, разнообразить меню, спасти от ночного дожора и, главное, утешать в минуты душевной слабости. Обрадовался народ, ожидая, что машина, как мамка родная, и пожурит, и приголубит. Начал Прогрессор вопросы задавать: «Каков ваш ритм жизни? Какова степень усталости?» Отвечали ему честно: «Ритм – лежачий, усталость – смертная от безделья». Задумался ИИ-градоначальник, загудел, замигал лампочками и выдал окончательный вердикт: «Для достижения телесного идеала при указанных исходных данных рекомендую: трижды в день подходить к холодильнику, взирать на него с укором и мысленно представлять себе куриную грудку. Сие и будет ваша духовная гимнастика и пищевой план». А на требование тёплой фразы поддержки замолк навеки, ибо даже искусственному разуму оказалось невмоготу лобызать тупость, возведённую в жизненный принцип.
Градоначальник, вводя налог на тень от казённых зданий, так обосновал указ: «А вдруг эта тень, сгустившись, помыслит о вольностях? Надо её обложить, дабы и мыслить ей было накладно». Народ же, по обыкновению, молчал и платил.
В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее — в обширнейшем цифровом уделе, правил Градоначальник Телеграмм. И вздумалось ему навести порядок образцовый, да такой, чтобы и пылинки чужестранной не осталось. «Буду, — говорит, — неусыпно бороться со смутой и крамолой!» И начал. День блокирует каналов — тысячу, два дня — десять тысяч, неделя — счёту нет. Работа кипит, чиновники-алгоритмы мечутся, аки тараканы по горячей сковороде. Сам Градоначальник, пот утирая, докладывает: «За сутки, вашество, истреблено скверны почти двести тысяч единиц!». А мудрые мужи из народа, глядя на сие усердие, лишь головами качают: «Диковина! Борется он, сердечный, с тем, что сам же из недр своих, словно чертей из табакерки, и плодит. Одною рукою строит, другою — ломает, да с таким рвением, что скоро ломать станет нечего, ибо строить перестанет. Реформа, однако».
В одной, с позволения сказать, европейской канцелярии, озабоченной вопросом о некоем восточном соседстве, случилось происшествие из ряда вон. Градоначальник, облечённый доверием и мундиром, должен был изречь перед собравшимися послами речь дипломатическую, то есть такую, где слова, подобно рекрутам на смотру, стоят в стройных рядах, ничего не означая. Но, видно, запал в душу сановнику червяк реформаторский, ибо, дойдя до сути, он вдруг отринул все хитросплетения эзопова языка и, сверкнув очами, изрёк с простотою, достойной истинного реформатора: «У*бывайте!» Послы, наученные толковать каждое чихание как знак, пребыли в недоумении: сия фраза не значилась ни в одном дипломатическом циркуляре. И долго ещё потом мудрецы толковали: то ли глава державы, подражая древним римлянам, объявил «войну и мир» в одном экспрессивном слове, то ли просто, по простоте душевной, спутал высокий штиль с потребностью души излить накипевшее, подобно тому как простолюдин, наступив на грабли, изливает чувства. Народ же, узнав, лишь головой покачал: «Эх, барин, видно, совсем его реформы замучили, коли он, с позволения сказать, по-нашему, по-мужицки, заговорил».
В уездном городе N, следуя предписанию о развитии просвещения и внедрении заморских диковин, градоначальник Ферапонт Сидорович завёл себе этого вашего попугая. Птицу водрузили в присутственном месте, дабы служащие, взирая на оную, умнели. Попугай же, существо глупое, выучил лишь одну фразу из доклада градоначальника: «Реформа идёт, господа!». И твердил её без устали: когда чиновники брали взятки, когда народ голодал, когда сам Ферапонт Сидорович спал после сытного обеда. Дошло до того, что на очередном рапорте о мнимых успехах градоначальник, услышав вечное «Реформа идёт, господа!», в сердцах швырнул в попугая чернильницей. «Дурак! – прогремел он. – Ты хоть бы *темпами* добавил!». Птица, отряхнувшись, важно прокаркала: «Темпами, господа!». И все остались довольны, ибо реформа, как и положено, пошла ещё быстрее.
В некоем городе Глупове, объятом пламенем и разорением, собрались градоначальники на чрезвычайное совещание. «Господа! — воскликнул главный поджигатель, — дабы спасти положение, надлежит нам вступить в соседнее богатое Общество Садоводов!» Все одобрили. Однако один из мудрейших чиновников, по прозвищу Хитрован, встал и молвил: «А дабы ускорить процесс, надобно припугнуть самого почтенного члена сего Общества, господина Дубоноса. Пригрозим ему, что не пустим в его же собственную оранжерею, коли он не станет за нас ходатайствовать!» Идея была принята единогласно, ибо логика её, будучи вывернутой наизнанку, сияла кристальной ясностью истинно административного ума. А пламя тем временем подбиралось уже к дверям самой ратуши.
