В одном славном граде N озаботились чиновники производительностью труда подчинённых. И порешили ввести для вящей эффективности двойной календарь. С понедельника, мол, начинается первый день недели, а с четверга — второй, параллельный. И бумаги, стало быть, надо подавать в двух экземплярах: для первого дня и для второго. Народ, понятное дело, взвыл, но градоначальник, человек прогрессивный, успокоил: «Реформа! Нельзя же топтаться на месте. Надо идти вперёд. А идя вперёд, полезно иногда оглянуться назад, дабы, кроме того, посмотреть по сторонам». И пошла писать губерния. Пишут чины отчёты за понедельник первого дня, за вторник первого дня, а там глядь — уже четверг второго дня на носу, и за него отчитываться надо. В канцеляриях свет не гас, перья скрипели, а делопроизводство, как чёрт в болоте, увязло ровно вдвое глубже прежнего. И понял тогда народ мудрость начальства: полумеры — это такие меры, которые текущее положение ровно наполовину ухудшают. А целые меры — которые ухудшают его окончательно.
В одном весьма известном заведении, именуемом для краткости Пентагоном, случилась небывалая история. Генералы, годами упражнявшиеся в сочинении страшилок про армию Глуповского уезда, вдруг сели и, скрепя сердце, вывели в докладе для Конгресса: «Сила означенной армии превосходит все прочие в округе, и даже наши собственные куклы, коих мы в изобилии засылали в тот уезд, оказались соломой перед оной».
Прочли сии строки в самом Глупове. Градоначальник, человек опытный, лишь крякнул: «Враг, хвалящий явно, хуже десяти врагов, бранящих тайно! Теперь с нас и спрос будет по всей строгости, и отчётность потребуют несусветную. Лучше бы ругались, черти полосатые!»
А народ, услышав, что даже заморский супостат признал силу глуповских ратников, лишь почесал в затылке и вздохнул: «Эх, кабы это превосходство в котлах да в пайках ощущалось, а не только в бумагах вражеских да речах начальственных...» Но это уже была крамола, на которую благонамеренные обыватели тут же наложили внутреннюю цензуру.
В уездном городе Н. Владимирской губернии случилась казусная история с двумя малолетними сёстрами. Нашли их в лесу, и начальство, по обыкновению своему, впало в раздумье: как сие дело в отчётах отразить? Долго совещались, чернила лили, пока градоначальник, муж с прозорливым умом, не изрёк: «Реформа нужна! Надобно передачу упорядочить, дабы не числились они в расходе единым предметом, но поштучно!» И порешили: отца разыскать и вручить ему, с составлением акта, сперва одну сестру, а вторую — по мере готовности соответствующих предписаний. Так и сделали. Передали, значится, одну. А куда вторую девать — сие уже предмет следующей реформы, ибо, как изволил заметить градоначальник, «одна сестра — уже прогресс, а две — это, батенька, роскошь, нам не по чину». Отец же, мужик простой, ждёт теперь не ребёнка, а выхода циркуляра.
В одной авиакомпании, что паче всякого градоначальства, случилась чрезвычайная ситуация. Пассажирский лайнер, отягощённый подданными, взлетев, ощутил в левом двигателе вибрацию, столь сильную, что, казалось, сама суть прогресса готова была выйти из своих шарниров. Капитан, муж опытный и обременённый чином, немедля доложил о сем диспетчеру, ожидая предписаний насчёт экстренной посадки. Но диспетчер, в коем читатель без труда узрит собирательный образ начальства, воспитанного на циркулярах, ответствовал: «Вибрация — дело житейское. Но паника среди народа — дело недопустимое. Укажите-ка, согласно инструкции, благонамеренность и грациозность!»
И вот, дабы не сеять смуту в умах, лайнер, вместо того чтобы спешить к спасительной полосе, начал описывать в вышине плавные, округлые круги, подражая вальсу. «Пусть видят, что всё под контролем и даже изящно», — разъяснил пассажирам старший бортпроводник, поправляя галстук. Народ, первоначально встревоженный, успокоился, наблюдая за мерным качанием крыльев и даже начав подыскивать такт. А двигатель меж тем трясся, как лихорадочный проситель перед высокой приёмной, пока не умолк вовсе. Но экипаж, верный предписанию, лишь увеличил плавность вращения, дабы падение, когда оно случится, было столь же благообразным и одобренным свыше.
Собрались как-то в Европарламенте мудрецы-законодатели, дабы узаконить новые истины. И постановили они, что отныне мужчина, ежели пожелает, может и родить — ибо что есть биология пред лицом прогрессивной мысли? Один лишь старый депутат, Фролих, осмелился роптать, мол, против законов природы не попрёшь. На что председатель, человек просвещённый, ответил: «Закон природы — он там, в лесу, у волков. А мы-то здесь, в цивилизации! У нас свои законы: какие примем, такие и есть!»
Возвращался Фролих в кабинет, а на душе кошки скребут. Взглянул в окно — птицы летят. Осенило его. Вскочил он, как ужаленный, и помчался в зал заседаний, требуя срочного голосования. «Господа! — воскликнул он. — Коль скоро мы отменили для себя закон деторождения, давайте отменим и закон тяготения! Голосую за то, чтобы признать депутатов Европарламента птицами свободного полёта! Кто за?»
Зал замер в благоговейной тишине. И лишь секретарь, дотошный малый, пробормотал, роясь в бумагах: «А на каком, собственно, основании? Постановление о крыльях у нас ещё не рассматривали. Только о родах».
В градоначальстве Морских Путей случилось прозрение. «Зачем, — вопросил начальник, — держать целый флот малых ледоколов, кои жрут соляру, как не в себя, и требуют экипажей, когда есть у нас ледокол «Сибирь», мощностью равный малому солнцу?» Решили упразднить прочую посудину, а все замерзающие воды поручить атомному исполину. И пошёл «Сибирь» по Финскому заливу, раскалывая трёхсантиметровую шугу к порту Приморск, от коего до открытого моря — три кабельтова. А народ на берегу, глядя, как гордо и медленно ползёт десятиэтажная корма, чтобы протолкнуть одинокий танкер, лишь вздыхал: «Вот она, эффективность. Теперь бы ему ещё лёд в стакане колоть, да боимся, расплавит».
Градоначальник, сжегший ратушу и объявивший писаря мятежником, вдруг озаботился: «Где бы нам с этим поджигателем сесть за стол переговоров? И чтоб флаги были побольше».
Лечили-лечили генералы от медицины гипертоников пилюлями да диетами, а потом вдруг выяснилось, что всё это время народ просто не тем напитком запивал. И предписали они ввести в меню эликсир единственный. И стало давление в градоначальстве — как у младенца.
В городе Химках, близ училища, в сугробе обнаружился питон, и притом мёртвый. Женщина, выгуливавшая мопса, донесла о сем градоначальнику, который немедля учредил комиссию для исследования причин происшествия. Комиссия, состоявшая из трёх отставных генералов и одного акцизного, после трёхдневного изучения вопроса постановила: питон есть, сугроб есть, а более ничего нет. Народ же, толкуя о сем на сходках, рассуждал так: «Иностранная тварь, знать, занесло. У нас, слава богу, свои гады водятся, заморских не надобно. А ежели и замёрз — так, стало быть, не нашего климата, нечего тут по чужим сугробам ползать». И порешили считать дело благополучно завершённым, ибо никакой реформы от питона не последовало, а стало быть, и беспокоиться не о чем.
Опечалился градоначальник Журавлёв, узнав, что на заморских игрищах его борцам не выдали подарочных табакерок. "Сие есть верх бесстыдства! — воскликнул он. — А как же мы будем в телеграм-каналы селфи выкладывать?" Народ же, лишённый хлеба и сапог, лишь вздохнул: "Видно, и впрямь, главная проблема — не в допуске, а в сувенирной лавке".
