Озабоченное градоначальство, дабы искоренить полёты вражьих дронов, мудро запретило всякое парение в воздухе. И с тех пор народ, почитая указ, ходит, согнувшись в три погибели, дабы и тень его, не дай бог, от земли не оторвалась.
Озаботился как-то градоначальник Ферапонт Силыч Трахтенберг тем, что народ его деньги по заграницам мотает. «Экая, сукины дети, непатриотичная расточительность! — возопил он. — Нашему ли, отечественному, убожеству предпочитают чужеземную роскошь!» И издал указ: дабы прекратить утечку капитала, в граде сем надлежит воспроизвести все заморские диковины. И выстроили у нас вместо Парижа — «Парижск» с бутафорской башней из сырца, вместо Альп — «Альпийские выселки» из навоза, а вместо океана — лужу, названную «Море-окиян», куда для правдоподобия запустили трёх карасей и водомерку. И объявил Трахтенберг: «Вот вам, щенки, весь свет в одном флаконе, да ещё и дёшево!» Народ, почесывая затылки, ходил и дивился. А самые сметливые шептались: «Всё как у людей, только с душком. И океан тот — что наша казённая служба: с виду — безбрежно, а на деле — по колено, и плавать в нём можно разве что брюхом кверху».
В некотором государстве, о коем не упоминают в ведомостях, случилась у градоначальника Перемена Лица столь разительная, что подданные, завидев его, в ужасе крестились, принимая за выходца с того света. Тотчас снарядили комиссию из иностранных газетчиков для расследования причины. Долго рылись мудрецы в аптекарских книгах, подозревая зелья заморские, но, к общему изумлению, объявили: «Вина сему — не наркотики, а кофе чёрный, без сахара, вкупе с воздержанием от сна!». И составили учёный трактат, доказывающий, как от сих безобидных веществ щёки впадают, взор мутнеет, а по челу ползают морщины, словно черви. Народ, выслушав, долго чесал в затылке, а потом пошёл в кабаки — испить чаю крепкого, дабы, сохрани бог, не помолодеть и не поглупеть от такого страшного официального объяснения.
В губернии N объявили реформу здравоохранения, дабы народ крепчал. И крепчал: явился мужик к эскулапам с пулей в мозгу, да не стенает, а требует справку, что годен к несению повинности. Врачи в столбняке, а градоначальник, уведомлённый об этом, лишь бровью повёл: «Вот она, сила духа народная! Реформа идёт! С такими кадрами и враги нам не страшны». И велел пулю в гербарий сдать как образец отечественной продукции.
В одном славном граде, что под крылом у могучего соседа, озаботились градоначальники вопросом безопасности. Ибо стоял на главной площади соседский огнетушитель, огромный, замысловатый, и кнопка от него хранилась у соседского же пристава. «Сие есть надёжа наша!» — вещали они народу. Но чем чаще они на него взирали, тем сильнее чесались у них ручки. «А что, братцы, — молвил один прожектёр, — кабы нам свой собственный огнетушитель смастерить? Из канистры, да селитры, да пороху! Чтобы он наш был, родной, под рукой!» Изумлённые обыватели робко заметили, что от такого изделия весь град на воздух взлететь может, да и сосед, услышав стук и дым, осерчает. На что прожектёр, стукнув себя в грудь, изрёк: «Не в коня корм! Истинная безопасность зиждется лишь на личном, кровном огнетушителе! А то, что он при первом же употреблении нас всех в тартарары спустит — так это мелочи житейские, не стоящие внимания просвещённого ума». И принялся чертить планы, славя прогресс и собственную непоколебимость.
В уездном городе Н., как водится, обрушился свежеотремонтированный казённый амбар. Спасатели, люди совестливые и расторопные, копались в щебне три дня, дабы извлечь на свет Божий заживо погребённого приказчика Силуянова. Когда же, наконец, извлекли его, бледного, но целого, и принялись поздравлять с чудесным избавлением, Силуянов, отряхнув с фрака известковую пыль, воззрился на них с немым укором. «Господа! — молвил он, наконец, сокрушённо. — Зачем сие беспокойство? Там, в тишине и подобающей темноте, я, наконец, отдохнул от семейных воплей, от начальственных окриков и от необходимости ежеутренне являть лик свой в присутствие. Это был единственный законный мой отпуск за двадцать лет службы. А ныне вы, своими благими намерениями, ввергли меня обратно в пучину суеты. Не лучше ли было оставить меня в покое?» Спасатели онемели от изумления, а градоначальник, узнав о сём, даже издал циркуляр, предписывающий впредь перед извлечением пострадавших обязательно осведомляться об их желании быть спасёнными.
В граде Глупове завёлся новый обычай: дабы обрести душевную стойкость, граждане ежедневно перечисляли по монетке в фонд "Мотивация к спасению". И так они окрепли духом, что к концу года сам фонд, сей несокрушимый оплот веры, внезапно сбежал, обретя мотивацию к неслыханной быстроте.
В Глуповском уезде случилась престранная история. Местный певец, именовавший себя Шаманом, дабы укрепить славу свою, публично облизал лёд на священном озере. Настоящие шаманы, узрев сие, возопили, что оскорблённые водные духи непременно взыщут. И взыскали! Наутро под лёд провалился автомобиль с китайскими путешественниками. Восемь душ отправились на тот свет. Глуповская полиция, разумеется, причину нашла: водитель, мол, трещины не приметил. Но мыслящие обыватели рассудили иначе: духи-де, будучи существами казёнными и бюрократическими, наказали не виновного, а тех, кто под руку подвернулся — по принципу «не можем выдать того, кого требуете, выдаём тех, кто имеется в наличии». А певец Шаман, как существо медийное и потому неприкосновенное, отчитался о новом хайпе и заказал себе чайную церемонию.
В городе Глупове завели дело о незаконном обогащении. Ответчики так привыкли ежегодно получать повестки с требованием вернуть нажитое, что, не получая оных, били челом градоначальнику: «Не отнимайте, ваше превосходительство, нашего законного, судебного жалованья! Без него пропадём!».
В губернии N объявили реформу душевного умиления. Чиновник, отвечавший за слёзы умиления, представил отчёт в одну строчку: «Подпишитесь на канал». На вопрос градоначальника, где же суть, он, прослезившись, ответил: «Ваше превосходительство, но ведь вы уже подписаны!»
