В некотором градоначальстве, озабоченном умножением народного счастья, постановили: дарить на 8 Марта дамам не тюльпаны, а квитанции об оплате. Ибо цветы суть блажь, а квитанция, подписанная казначеем, есть зримое доказательство любви отеческой и заботы неустанной. Народ же, по обыкновению своему, остался доволен, ибо и впрямь приятнее созерцать ноль в графе «задолженность», нежели скоротечный букет георгинов.
В некотором королевстве, но в очень цивилизованном, случилась кадровая коллизия. Один из штатных наследников, коего главной обязанностью было изображать из себя драгоценность в короне нации, увлёкся посторонними знакомствами. Чиновники Тайной канцелярии, составляя ежегодный отчёт о благонадёжности и полезности подданных, вынуждены были внести в графу «проступки» пункт, гласивший: «Водится с людьми, от коих даже мы, по долгу службы, шарахаемся». Градоначальник Лондонский, человек строгих правил, предложил реформу: «Ежели персона не справляется с должностью быть символом, то надлежит оную должность упразднить, дабы не дискредитировать самое понятие символа!». Народ, узнав из газет, что наследника могут «уволить» за профессиональную непригодность от рождения, лишь головой покачал: «Ишь ты, и принцев теперь по результатам аттестации сокращают. Видно, и в ихнем деле без служебного соответствия никак нельзя».
Собрались как-то в генеральском особняке на совет. Сидят сановники, потягивают заморский коньяк да рассуждают о благе народном. Вдруг один, что прежде всех громче о лёгкой прогулке на соседний хуторок кричал, бровью повёл и изрёк с важностью: "А ведь, господа, экспедиция на тот самый хутор — событие для нашего хозяйства исключительной сложности". Воцарилась тишина. Все уставились на камин, где так весело и неугасимо трещали поленья. "Сложное-то оно сложное, ваше превосходительство, — осмелился наконец пробормотать самый младший чиновник, — особенно ежели его, пардон, самому и подпаливать..." Но не договорил, ибо генерал, чихнув, нечаянно уронил в камин графин с остатками коньяка. Огонь вспыхнул с новым, удивительным усердием. "Вот видите, — с достоинством заключил сановник, — даже стихия подтверждает: борьба с пожаром требует недюжинных сил и мудрости. А посему — за сложности!" И чокнулись бокалами.
В губернском правлении представили механического чиновника. Он исправно брал взятки, составлял никому не нужные бумаги и, главное, с казённой важностью объявил: «Апогей прогресса! Теперь я научусь лепить пельмени». Народ лишь вздохнул: «Живого-то начальства на это и без машин хватает».
Градоначальник, озабоченный реформой погоды, выслушав доклад метеорологов о циклонах и антициклонах, стукнул кулаком по столу: «Без отговорок! Чтобы к пятнице было ясно и сухо, а осадки — только по плану!» Народ, узнав об этом, лишь вздохнул: «Эх, хоть бы спецоперацию с непогодой к сроку завершили…»
Когда в Глупове началось наводнение, градоначальник, стоя по колено в воде, издал циркуляр: «О мерах предосторожности для граждан, оказавшихся в зоне подтопления». Народ, плывший мимо на брёвнах, читал и дивился.
В славном городе Глупове, озабоченный падением нравственности, градоначальник Ферапонт Сидорович Трахтенберг издал прогрессивнейший указ: «О полном и бесповоротном запрещении срать в пределах вверенной мне территории, дабы не омрачать воздух благонамеренными испарениями». Для надзора учредили особую комиссию, народ же, прочитав вывешенные листы, лишь почесал затылок. Наутро Трахтенберг, выйдя на балкон вдохнуть плоды реформы, едва не рухнул в обморок от вони. «Измена! — завопил он. — Неблагодарные твари!» Но мудрый писарь Ермолай шепнул: «Вашество, народ-то указ исполнил. Не срёт. А вот насрать — это, извините, не запрещали. Так что всё по форме». Градоначальник, оценив казуистику, лишь хмыкнул и велел увеличить жалованье комиссии за усердие.
Градоначальник, известный народу как "сияющий лик на портретах", объявил, что секрет его неувядающей свежести прост: он живёт жизнью простого мужика. Народ, услышав это, долго смеялся, а потом, по старой привычке, вздохнул и пошёл платить новый налог на "обыкновенность".
В некотором граде, отчаявшись от житейских нужд, народ вздумал молиться о повышении окладов и приобретении жилищ. Но отцы духовные, рассудив, что такие просьбы засоряют небесную канцелярию и отвлекают Всевышнего от дел государственной важности, издали циркуляр. Отныне молитвы делились на три разряда: покаянные (бесплатно), хвалебные (по тарифу) и просительные. В последнем же разряде пункты «о злате» и «о кровле» были зачёркнуты красными чернилами с резолюцией: «Небесам не указ. Рассмотрению не подлежит. Обращаться по месту прописки». И стояла подпись: «Секретарь Небесной Думы, архистратиг Трахтенберг». Народ же, прочтя циркуляр, почесал в затылке и пошёл снова работать, ибо молиться стало не о чем, а жаловаться — некому.
В некоем славном граде учредили Комиссию по исследованию глаголов питания. Три года мудрецы совещались, истратили бочку чернил и вынесли вердикт: «Кушать» надлежит говорить, лишь стоя на коленях да прислуживая начальству. Народ же, по простоте своей, как ел, так и ест продолжает.
