Генерал от атома, осмотрев руины, доложил: «Стабильность достигнута. Ситуация устойчиво ухудшается, что является надёжным индикатором отсутствия положительной динамики».
Генерал от спорта, разглядывая портрет очередного юного дарования, изрёк: «Петросян? Фигурист? Хм, возраст не помеха. Главное — реформа судейства. Мы ему такие баллы за артистизм нарисуем, что любая тройная осыпется от зависти».
В горном уезде, дабы оградить подданных от падающих с гор камней, градоначальник предписал: всем пассажирам маршрутных повозок, при виде сих камней, немедленно выходить и, приняв вид столбов, стоять смирно, дабы камни, по простоте своей, приняли их за часть пейзажа и пролетели мимо. Реформа признана удачной, ибо народ, выходя из повозок, уже не возвращался.
В градоначальство города Глупова поступило прошение от общества «Радужные верноподданные» о дозволении устроить шествие в честь обожаемого градоначальника Ферапонтова. Цель — «явить всенародно единение сердец под сенью отеческого попечения». Градоначальник, прочтя, восхитился: «Вот оно, холопье чувство в наичистейшем виде!» Но полицмейстер Трахтенберг, человек опытный, доложил: «Ваше превосходительство, шествие сие, по слухам, есть ни что иное, как… содомский парад». Ферапонтов помрачнел. «Парад в мою честь — это лестно. Но ежели парад… этакий… то это, извините, мерзость!» Созвали совет. Думали день, думали два. И порешили: «Дозволить, но вменить в обязанность шествующим нести портреты начальства исключительно в ризах и с нимбами, дабы не было никакого двусмыслия!» А самое общество в протоколе наименовать: «Братство ревнителей целомудренного ликования». Так все и остались при своём, и конфуз был предотвращён.
В граде Брюссельском, что стоит на семи холмах бюрократии, случилось диво дивное. Члены сейма Евросоюзного, обыкновенно грызущиеся меж собой из-за каждой регламентной запятой, как пауки в банке, вдруг обрели согласие. Словно по мановению дирижёрской палочки, зазвучали они в унисон, воспевая необходимость единства и солидарности. "Сие есть исторический момент!" – вещал градоначальник от Германии. "Долой сепаратизм!" – вторил ему сановник от Франции. И все как один устремили очи свои и персты указующие в сторону угрюмого венгерского генерала, осмелившегося буркнуть: "А не пошли бы вы все..." – и выразить особое мнение. И началось дружное, слаженное дело: обкладывание регуляциями, лишение субсидий и прочие семейно-воспитательные меры. Ибо нет ничего родственнее и трогательнее, чем когда всё большое семейство, забыв распри, объединяется, дабы дать по шапке тому, кто высовывается.
В градоначальстве объявили: дабы праздник мужества не прошёл в пьяном угаре, истинно государственный муж обязан встретить его на брегах иных. И народ, внемля сему мудрому руководству, ринулся в Египет и ОАЭ — укреплять дух в борьбе с местным all inclusive.
Объявил как-то градоначальник Воздухоплавательский, что к грядущим торжественным дням учинит он великую распродажу мест в диковинных экипажах, кои по поднебесью носятся. И возликовал народ, почуяв в карманах зудение, ибо цена, мол, будет выгоднейшая. Кинулись обыватели читать манифест, дабы узнать: куда ж путь держать, и когда, и почём? А в манифесте том, испещрённом витиеватыми словесами о благе народном и прогрессе, сути-то и не оказалось. Ни числа, ни направления, ни даже намёка на цену — один лишь громкий заголовок да подпись казённая. Стоит народ, бумажку в руках теребя, в недоумении. А старый мужик, почесав в затылке, молвил: «Чего смотрите? Всё как есть прописано. Продажу-то он не билетов учинил, а самой идеи полёта. Воздух, значит, с выгодой и распродаём. Дышать, небось, все хотите? Вот и платите». И разошёлся народ, унося в душе лёгкость некупленную и кристальную ясность отечественного воздухоплавания.
В славном городе Глупове, по причине частой смены начальства, вышло наконец в свет необходимое руководство: «Как надлежит управлять. Пособие для вновь назначенного градоначальника». Издание первое, в коем, между прочим, значилось: «По прибытии надобно немедля показать себя народу, дабы видел он твердую руку. Для сего, выйдя на балкон, благоразумно будет пустить в толпу чем-нибудь увесистым, например, чернильницей казённою».
Однако, поелику чернильницы в Присутственных местах оказались накрепко привинчены, дабы не растаскивали, последовало издание второе, исправленное: «…благоразумно будет пустить в толпу чем-нибудь увесистым, например, булыжником, коих в избытке на мостовой имеется».
Но как мостовые в Глупове суть редкость, а булыжник, сорванный с единственной мощёной площади, был признан имуществом казённым и воровским, мудрыми издателями было выпущено издание третье, дополненное и вновь исправленное: «…благоразумно будет пустить в толпу чем-нибудь увесистым, например, ближайшим подчинённым».
Сие руководство было признано образцовым, ибо подчинённый всегда под рукою, бросить его не жаль, и народ, узрев сие, окончательно удостоверяется в твёрдости новой власти.
В одном штабе, известном своими глубокомысленными операциями, случилось недоразумение. Генерал, чьим поприщем была защита отечества, получив краткую передышку от насущных баталий, вознамерился лишить супостата экономической опоры. «Надо, — изрёк он, — добраться до самой сути, до корня зла, коий сокрыт в морской пучине!» И закипела работа: карты морского дна изучались, силы и средства исчислялись, диверсанты-акванавты отбирались. Цель же была столь глубока и мудра, что иным простакам из простонародья и невдомёк. Пока в усердии неистовом не спросил один малый, чьей обязанностью было самовар носить: «А позвольте осведомиться, ваше превосходительство, ежели мы до самых стратегических глубин докопаться можем, отчего ж тогда, прости господи, нашу собственную землю от нашествия всякого непотребства очистить не можем?» Генерал же, не моргнув глазом, ответствовал: «Ты, братец, стратегической мысли не разумеешь. Там — глубина. А тут — грязь. В грязи копаться — неблагородное занятие для штабного ума». И продолжил изучать карты морских течений.
В губернском городе Глупове, памятуя о высочайшем повелении касательно изобличения лжи и поощрения правды, учредили при телевизионной палате особую должность — титровержца. Сей чиновник, обликом подобный филину, обязан был налагать на говорящие головы в эфире пояснительные надписи, дабы зритель не прельстился пустословием. Увидит, к примеру, что градоначальник сулит мостовую исправить, — и тут же выведет под его физиономией: «Пиздит для вида». И народ, наученный горьким опытом, лишь одобрительно кивал.
Но случилась оказия. Пригласили в студию молодого исправника, только что назначенного, и стал он рассказывать, как намерен воровство искоренить. Титровержец, не мудрствуя лукаво, наложил привычное резюме: «Пиздит для вида». А исправник-то, видно, был не из робкого десятка. Выйдя из палаты, сел в тройку, да в ту же ночь и раскрыл дело о похищении казённых гвоздей, предъявив городу трёх подьячих с поличным. Народ ахнул, а титровержец сидел бледный, как полотно, и сочинял извинительное отношение: дескать, «опыт телевизионной правды находится в стадии накопления». С тех пор надписи под начальствующими лицами стали куда как осмотрительнее, а именно: «Изволит выражать благие намерения, кои, впрочем, подлежат дальнейшему изучению на предмет соответствия действительности».
