В некотором государстве, столь просвещённом, что солнце над ним никогда не заходило, случилась канитель изрядная. А было то в герцогстве Йоркском, коим управлял сановник высокий, отменно благородный, почитаемый всеми за особу, кровь коей была столь голубая, что, казалось, и в жилах-то течёт не она, а самый что ни на есть незамерзающий антифриз благородства. Сей сановник, герцог Эндрюшко, прославился не ратными подвигами и не мудрыми реформами, но искусством изысканным — умением не работать, пребывая при этом в почёте и довольствии несказанном. И была у него забава: посещать острова тёплые, да не простые, а те, где собиралось общество избранное, дабы обсудить дела государственные в… э-э-э… непринуждённой обстановке.

И всё бы ничего, кабы не объявился в тех краях прожектёр один, американец, по фамилии Эпштейн. Сей делец, человек с мозгами, вывернутыми наизнанку, вознамерился торговлю устроить, да не пушниной или чаем, а товаром особым, живым и говорящим. И потянулись к нему, как мотыльки на огонёк, сливки общества — банкиры, политики и прочие столпы прогресса. А среди них, как муха в сливках, и герцог наш Йоркский затесался.

Долго ли, коротко ли, но прожектёра того прищучили, а дела его, как бочку с селёдкой, вскрыли. И пошёл такой смрад на весь белый свет, что хоть святых выноси. И потянулись нити от той бочки прямиком в кабинеты важные, в особняки богатые. А одна ниточка, жирная такая, позолоченная, — прямо к герцогу Эндрюшко.

Тут-то и началось самое занятное. В государстве том существовал закон древний, нерушимый, о неприкосновенности особ голубокровных. Закон сей гласил, что коли особа сия совершит нечто предосудительное, то надлежит сделать вид, будто ничего не произошло, ибо сама мысль о возможности проступка есть оскорбление величия. Герцог наш так и поступил: отрёкся от всех титулов, кроме самого главного — неприкосновенности, укрылся в замке своём и принялся давать интервью, в коих доказывал с математической точностью, что в означенный день и час он… в пиццерии находился, и даже чек сохранил.

Но времена меняются. Пришёл к власти новый градоначальник столичный, из тех реформаторов, что любят старые законы под новую гребёнку чесать.