В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее, в одном исправительном заведении, именуемом для приличия колонией, случилось происшествие, достойное пера летописца. Обитала в оной колонии особа, в прошлом столь значительная, что имена её ассоциаций гремели на всю губернию, а кошельки, ею опорожнённые, могли бы, кажется, вымостить дорогу до самого уездного города. Но ныне, по воле судеб и следственных комитетов, пребывала она в положении, как говорится, подспудном.

И вот одолела сей бывшую столбовую дворянку нашего времени резкая зубная боль. Не просто боль, а боль, исполненная гражданского пафоса и сознания попранной справедливости. Возопила она, призвав к ответу начальство: «Как же так, — вопиет, — допустили вы, чтобы у меня, человека, привыкшего к тонкостям и комфорту, зуб разболелся? Сие есть прямое нарушение моих законнейших прав! Требую немедленно стоматолога, и не какого-нибудь, а такого, коий бы понимал всю глубину моего страдания!»

Начальник колонии, мужчина опытный, видавший виды и зубы, как целые, так и выбитые в пылу хозяйственных споров, лишь усмехнулся в усы, да такие густые, что в них, кажется, могла бы укрыться на зиму мысль. «Сударыня, — молвил он, — зуб ваш, конечно, дело печальное. Но ежели рассудить здраво: не вы ли, в бытность свою на воле, вырвали у тысяч людей последние зубы, сиречь средства к существованию, да ещё и без всякого наркоза совести? И не вы ли, мастерица финансовых экстракций, так ловко обеззубили целые коллективы, что те и хлеба-то разжевать ныне не могут? А теперь об одном своём зубке печётесь. Мудрость, говорят, с годами приходит. Видно, и зуб мудрости у вас запоздало прорезался. Да только мудрость-то эта, сударыня, кариозная».

Осуждённая лишь фыркнула с достоинством, коего у неё было не занимать, и потребовала бумаги для жалобы в высшие инстанции. «Напишу, — сказала, — о произволе! О бесчеловечности!» Начальник, не мешкая, бумагу предоставил, перо вручил, даже чернильницу подвинул. «Пишите, пишите, — ободрил он. — Только учтите: бумага-то эта — из тех самых обрезков, что остались от ваших же фиктивных отчётностей. И перо — им вы подписывали договоры, от коих потом целые семьи плакали горючими слезами. Авось, вдохновит».

Замолкла.