Собрались как-то градоначальники глуповские, почёсывая затылки, и размышляют: отчего это народ стал беспокойный, вольнодумством заражается, да на начальство порой косится? И решили мудрые правители, что корень зла — не в пустых кастрюлях, не в праздных мыслях, а в лосинах. Именно в них, окаянных, полупрозрачных, обтягивающих, и таится, по их разумению, семя раздора и подрыв устоев.

Издали они указ, скрепя сердца и печатями, коим предписывалось всем девицам, посещающим залы для телесного укрепления, являться туда в одеяниях, скрывающие очертания ягодиц, живота и прочих соблазнительных выпуклостей. А для вящей острастки и твердости власти приравняли оголённый на тренировке пупок к мелкому хулиганству, дабы каждый полицейский чин, завидев преступную складку на животе уставшей от жима девицы, мог немедля водворить нарушительницу в часть для составления протокола и вразумления насчёт семейных ценностей.

И пошла потеха. Мужики качальные, завидев стражей порядка, бросали гантели и, закутавшись в полотенца по самую макушку, дабы рёбра их, о Боже, не смутили чей-нибудь неокрепший ум, бежали прочь. А уж про девиц и говорить нечего. Ходили они в залы, закутанные в домотканые сарафаны да ватные шаровары, и пыхтели под тяжестью своих одежд пуще, чем под тяжестью железа. Пот лился с них ручьями, но обнажить для проветривания хотя бы локоть — страшно: а ну как мелкохулиганское настроение подхватят?

И случилось тогда чудо диковинное. Самый ревностный пристав, Федот Кузьмич, зашёл как-то в качальню для досмотра да обомлел. Видит: стоит посреди зала неведомый предмет — потный, блестящий, в обтяжку, соблазнительные формы издаёт. «Ага! — возликовал пристав. — Попалась, голубушка! Нарушаешь! Где тут у тебя живот? Где ягодицы? Всё налицо!» И уже потянулся было составить протокол, как предмет вдруг рявкнул басом: «Отстань, дурак, я гиря!».

С той поры и повелось в Глупове: гири и гантели похабным видом своим смущают публику, а народ, закутанный в тряпьё, только вздыхает, глядя на них.