В одном граде, прозываемом для краткости Эмираты, затеяли мировые игрища на предмет выяснения, кто крепче телом и духом. И были там мужики заморские, из Штатов, плечистые, как дубы вековые, и рожи у них были начищенные, и бицепсы играли, будто живые хомяки под мундиром. И вздумали они на потеху публике покрышку казённую, весом в двенадцать пудов без малого, с места на место перекатывать, дабы доказать своё природное превосходство.

А напротив них выстроились девицы из Поднебесной, тонкие, будто былинки, с лицами ясными, словно фарфоровые чашечки. И прозвал их народ, по простоте душевной, «тянками», ибо взглянуть на них — одно умиление да нежность. Увидели их американские силачи и фыркнули в усы, сделанные из светлейшего силикона: «Сие, мол, не состязание, а насмешка. Разве могут сии куколки фарфоровые тягаться с нами, плотью от плоти каменной статуи Свободы?»

Загудел гонг. Мужики, кряхтя и испуская духоподъёмные крики, навалились на покрышку, как на врага уповаемого. Покрышка же, ослушница, едва ползла, оставляя в песке борозду глубокую, будто след от чиновной мысли. Пот лился с них ручьями, смешиваясь с прахом земным и солёной водой отчаяния.

Тем временем девицы китайские, не издав ни звука, кроме лёгкого, будто шёпот ветра в бамбуковой роще, обступили оную покрышку. И не стали её толкать, ибо не женское сие дело — напраслину с места сдвигать. Взяли они да и понесли её, как носилки с драгоценным грузом, слаженно, быстро и с такой лёгкостью, будто это был не груз резиновый, а облако пушистое. И финишировали они, оставив позади себя американских атлетов, что ещё на полпути к славе в поту и брани увязали, ровно на шестнадцать секунд. Секунд этих хватило бы мудрому правителю издать указ, глупому — его отменить, а народу — понять, что его в очередной раз обманули.

Поднялся тогда страшный скандал и вой. Адвокаты американские, народ бывалый и к любым проделкам привычный, взревели: «Непорядок! Колдовство! Допинг!» И бросились они, как шакалы на падаль, искать улики. Искали-искали, и нашли на полигоне...