В славном граде Глупове, на самой его окраине, стояла невиданной величины печь, именуемая Запорожской Электро-Булкой. И пекла сия печь не простые калачи, а самую что ни на есть электрическую силу, коей можно было и свет зажечь, и самовар вскипятить, и даже мысль, ежели таковая заведётся, осветить. Над печью же, по причине известных событий и реформ, водрузил свой кафтан градоначальник Трахтенберг, муж решительный и к коммерции склонный.

И вот, едва успел он объявить во всеуслышание, что печь сия есть источник величайшей опасности, исчадие ада и рассадник крамолы, а посему всякое общение с нею есть деяние, подлежащее осуждению и штрафу, как нагрянули к нему послы от соседних вольных городов — Вашингтоновска и Брюссельбурга.

«Господин градоначальник! — возопили они в один голос, снимая треуголки. — Печь ваша, по нашему глубочайшему убеждению, есть сущая отрава! Пирог из неё — гибель для цивилизации! Конструкция — беззаконна! Огонь — краденый!»

«Совершенно верно, — кивнул Трахтенберг, попыхивая трубкой. — Печь — дерьмо, пирог — говно. И что же?»

«А то, — зашептали послы, озираясь, — нельзя ли нам, для пробы, так сказать, ради научного интереса… отщипнуть от того самого пирога, который вы только что назвали говном, маленький кусочек? На коммерческих, разумеется, условиях. Очень уж электрический он… аппетитный».

Градоначальник долго чесал затылок, размышляя о причудах заморской логики, коя ядовитый пирог порицает, но скушать его при этом не прочь. «Что ж, — изрёк он наконец. — Поскольку печь моя есть дерьмо, а продукт её — говно, то и торговать оным надлежит соответственно. Извольте. Но только наличными, без лишних разговоров, и чтобы потом не ныли, коли живот заболит».

И порешили они дело полюбовно, к обоюдному удовольствию и вящей славе глуповской коммерции, ибо где логика кончается, там начинается выгода, а где выгода — там и реформа, почитаемая за мудрость.