В некоем губернском правлении изящных искусств и прочей душевной окрошки произошло событие, до чрезвычайности озадачившее подведомственный правлению народ. Глава сего учреждения, особа, чьё рвение в деле приобщения к прекрасному сравнимо разве что с усердием крота в изучении астрономии, была внезапно изъята из своего кабинета и водворена в место, откуда, по меткому замечанию остряков, видны лишь решётки да небо в клеточку.

Казалось бы, честные обыватели, вкушающие плоды просвещения в виде концертов патриотической самодеятельности и выставок «Мой край — моя соляная шахта», должны бы возликовать. Ан нет! Вместо сего в правлении поднялся гвалт, достойный лучших образцов античной трагедии. Служители муз, от мелкого регистратора до важного завотделом монументальной пропаганды, собравшись в актовом зале, возопили едиными устами.

«Не может быть! — вопили они, потрясая в воздухе перьевыми ручками и уставными документами. — Сия благородная особа, сей столп культурного строительства, виновна? Да мы, её верные подчинённые, лучше знаем! Она сутки напролёт трудилась над тем, чтобы вычеркнуть из репертуара крамольное слово «хруст», ибо оно смущало умы! Она лично утверждала сметы на позолоту помойных урн в рамках программы эстетизации быта!»

И порешили они составить коллективное прошение, да не куда-нибудь, а к самим стражам порядка, кои упрятали их начальницу. В сем прошении, изложенном на бумаге с гербовой печатью и слезами умиления, доказывалось, что ежели уж и сажать, то всех скопом, ибо они, служители, суть плоть от плоти и кость от кости своего руководителя, и ежели в её деяниях усматривается некий криминал, то, стало быть, весь их многолетний труд есть сплошное уголовное деяние против общественного вкуса.

«Мы, — значилось в эпилоге, — как верные псы, коих не бросают в беде, требуем либо нашего немедленного водворения в соседние камеры, дабы продолжать вносить лепту в культуру на новом поприще, либо немедленного освобождения нашего светоча, дабы она могла и дальше нас водить за нос по тропам великого и могучего!»

Поручик правосудия, получив сие послание, долго чесал затылок, а потом изрёк: «Вот, блядь, истинная преданность. Надзиратели арестанту ходатайство пишут. Видно, совсем уже народ от культуры отбился».