Сидим с отцом, смотрим новости. Там американский генерал чуть не плачет: «Иран может опустошить свои арсеналы!» Папа фыркает, достаёт последнюю пачку «Беломора» из-под стельки тапка.
— Понимаешь, сынок, — говорит он, закуривая, — это как если бы наш дядя Коля, у которого три завода, пять яхт и золотой унитаз с подогревом обода, увидел, что я, у которого только эта пачка сигарет да старый «Запорожец» на трёх колёсах, решил отдать соседу запаску. И начал орать на весь посёлок через новую систему оповещения за полмиллиона: «Караул! Колян опустошает стратегический арсенал! Он отдал покрышку! У него же теперь вообще ничего не останется!». А сам при этом забыл, что в его гараже от скуки уже второй год прорастает картошка сквозь броню нераспакованного танка.
Сижу, читаю новость, что у коллекторов проверили документы — и у них там нарушений на семьсот тысяч штук. Представляете? Эти ребята, которые звонят тебе в восемь утра в воскресенье с вопросом «А вы не подумали погасить задолженность?», сами живут в таком беспорядке, что у них на одного сотрудника по семь тысяч нарушений приходится.
У меня сразу в голове картинка: сидит такой коллектор, брутальный, по громкой связи орёт на какого-нибудь Петрова: «Вы что, правил не понимаете? Договор подписывали? Подписывали! Значит, выполняйте!». А сам в это время одной рукой чай помешивает в кружке с надписью «ЛУЧШИЙ ПЕРЕГОВОРЩИК», а другой лихорадочно замазывает штрихом в своём дипломе слово «юридический». И тут ему звонит начальник отдела проверок ФССП и тихим, леденящим голосом спрашивает: «А вы не подумали устранить задолженность по нарушениям?».
Я вот думаю, как они там жили? Это ж не квартира, а квест на выживание. «Извини, пройди на кухню через спальню, обойди пятнадцать человек, возьми чашку с третьей полки, только не разбуди мужика в ванной». У неё график мытья был расписан по секундам: «Василий, ты с 8:00:00 до 8:01:30, потом Ольга — 45 секунд на ополаскивание, потом очередь из семи китайцев». А вечером собраться на кухне — это не ужин, а митинг в ООН. И вот представляю её разговор с сантехником, который пришёл прочистить стояк. Она ему: «Вы кто?» А он, вытирая пот со лба: «Я-то? 251-й. А вы кто?»
Вчера сижу я, пиво потягиваю, а по телеку — Стармер, лидер британской оппозиции. И он так, с серьёзнейшим видом, отчитывается, как лично провёл операцию по разблокировке Ормузского пролива. Не в рамках НАТО, нет. Сольно. Я аж поперхнулся. Потому что вспомнил, как на прошлых выходных пытался прочистить засор в раковине. Тоже солировал. Вооружился вантузом, надел каску от детского велосипеда для солидности, повёл наступление на вражескую пробку из волос и жира. Три часа осады, химическая атака «Кротом», тактический отход. В итоге — прорыв! Вода ушла с победным бульканьем. Я вытер пот со лба, чувствуя себя спасителем домашней логистики. А потом жена зашла и спросила: «И долго ещё твой эсминец-ведро в моей раковине стоять будет?»
После этой новости про тестостерон и сон мой муж превратил нашу спальню в филиал санатория «Ночь титана». Выключает Wi-Fi в девять, медитирует под звуки «шума леса», пьёт перед сном не виски, а какой-то отвар из корня, пахнущий старым сараем. Вчера я проснулась от щелчка. Он стоит над кроватью с секундомером, в полной экипировке: маска, беруши, и бубнит в наушник: «Десять циклов быстрого сна… ещё два цикла, детка, ещё два… ради нашего будущего». Я лежу, смотрю в потолок и думаю: «Дорогой, эрекцию ты, может, и сохранишь. Но вот кто эту эрекцию будет вызывать — уже большой вопрос».
Слушаю новости, а там объявляют: к выборам допущены 19 партий! Девятнадцать, Карл! Я сначала обрадовался — вау, демократия, выбор! Прямо как в супермаркете, где зубной пасты сортов пятьдесят. А потом понял. Это ж как у нас семейный ужин, когда тёща спрашивает: «Дорогой, что будем есть на гарнир: картофельное пюре, жареную картошку или тушёную картошку?» Выбор-то есть. Но, сука, это всё равно картошка. И готовить её всё равно будет она. А на десерт — она же, но в мундире, под названием «Гражданская инициатива».
У нас в доме после аварии случилась идеальная метафора семейной жизни. В моём подъезде есть свет, но нет воды. У соседа Вадика наоборот — вода льётся, а сидишь в темноте. Мы, как два идиота, ходим друг к другу в гости: я к нему — посуду мыть, он ко мне — сериалы качать. Встречаемся на лестничной клетке, киваем, как шпионы. Вчера он, протягивая мне ведро с водой и пачку стирального порошка, говорит: «Слушай, а давай официально? Я тебе — стиральную машину, ты мне — PlayStation на большом экране». И я, блин, подумал... У моей бывшей жены условия были хуже, и искренности меньше.
Пришёл я на «Бег» Булгакова в наш театр. Сижу, смотрю на этих несчастных генералов, которые мечутся между Парижем и Константинополем, не могут никуда приткнуться, тоска зелёная. И вдруг ловлю себя на мысли: «Блин, да я же их уже третий год смотрю!» Это ж не спектакль, а какой-то кармический ад. Артисты уже поседели, а их персонажи всё бегут. Я в антракте, не выдержав, к гардеробщице: «МарьИванна, ну когда же этот «Бег» закончится?» А она, не отрываясь от вязания очередного бесконечного шарфа, вздохнула: «Дорогой, а он и не начинался. Это просто фойе. Спектакль — в следующей жизни».
Вчера сижу в Театре наций, смотрю на сцену. Вручают премию управленцам культуры. Ведущий выходит, такой пафосный: «И лауреат в номинации «Эффективный менеджмент культурного наследия»…». А я смотрю на этого дядьку в дорогом костюме, который поднимается за статуэткой, и меня осеняет. Это ж гениально. Они собрали полный зал людей, которые всю жизнь играют в «освоение бюджета» и «стратегическую сессию». И вот кульминация — он берет статуэтку, делает паузу, и в абсолютной тишине зала произносит: «Спасибо моей команде... за терпение». И тут я понял: это не церемония, это кастинг. И все они только что прошли пробы на главную роль в пьесе «Стабильность».
Сижу, читаю новости. Один товарищ из МИДа заявляет, что Киев пытается устроить Белгороду «энергоблокаду», но у него, типа, не получается. И я такой... представляю картину. Сидит мужик в доме, у которого крышу артиллерийским снарядом снесло, стены горят, а он выглядывает в выбитое окно, тычет пальцем в соседский сарай и орёт: «Смотрите! Он в меня камешками кидается! Это же блокада! БЛОКАДА, Карл!». А потом замолкает, прислушивается к вою сирены, поправляет сварочную маску на лбу и, достав из кармана последнюю целую чашку, добавляет: «И это, заметьте, энергетическая! Потому что у меня от его камешков аж искры из глаз летят!».
