Жена заварила мне ромашку, говорит: «Пей, для горла». А я чувствую, как в голове проясняется, злость на её маму утихает. Говорю: «Дорогая, это не чай, а спецагент под прикрытием. Он не горло лечит, а мой мозг от тебя защищает».
За ужином жена объявила, что я предатель семейных интересов. Я попытался возразить, что просто купил не ту колбасу, на что она мрачно заметила: «Это не ошибка, Фридрих. Это — политика».
Жена прочитала новость, что теперь мошенники притворяются борцами с мошенниками, чтобы обчистить доверчивых граждан. Вздохнула и говорит: «Представляешь? Это как если бы вор, переодевшись в полицейского, пришёл к нам домой, чтобы «проверить безопасность» и всё украсть».
Я сижу, киваю, а сам думаю: «Дорогая, а кто, по-твоему, уже пятнадцать лет живёт в этой квартире под видом любящего мужа, чтобы ежедневно проверять безопасность твоего настроения и воровать из холодильника последнюю котлету?» Но вслух, конечно, не сказал. Стратегический запас котлет — это святое. А моя маска «борца с её плохим настроением» пока что работает. Хотя, чёрт, кажется, я сам себе и мошенник….
Жена, услышав грохот на кухне и не отрываясь от сериала, кричит в зал: «Милый, опять у тебя эта воздушная тревога? Ты хоть посуду потом всю собери, а не как в прошлый раз — только осколки от любимой чашки».
Вчера вечером жена с видом верховного комиссара по чрезвычайным ситуациям объявила о начале парламентского расследования. Основание — по данным из надёжных источников (её подруги Лены), я якобы вынашиваю план по тайной передаче коту Мурзику секретного оружия массового поражения, а именно — целой банки тунца в собственном соку.
Я попытался возразить, что, во-первых, банка физически находится под её контролем в кладовке, а во-вторых, Мурзик, даже получив её, не сможет повернуть ключ консервного ножа. Но меня тут же обвинили в попытке саботажа расследования и работе на «западную» кухню.
В итоге комиссия в составе супруги и кота, который просто пришёл на звук открывающегося холодильника, вынесла вердикт: банка изымается, а мне вменяется пожизненное чувство вины за мысленное предательство. Бурная деятельность кипела полчаса. Теперь они оба мирно спят на диване. А я, главная угроза семейной безопасности, иду мыть посуду. Расследование прошло успешно.
Смотрю новости, где хвалят кубинских пограничников за жёсткость. Говорю жене: «Вот, за границей – молодцы, принципиальные!» Она, не отрываясь от мытья посуды, бросает через плечо: «А если бы я вот так же принципиально пресекла попытку проникновения в холодильник в два часа ночи? Ты бы тоже аплодировал?» Замолчал. Дипломатический инцидент.
Соседская собака объявила мой палисадник филиалом своего сортира. Я, как цивилизованный человек, поговорил с хозяином. Он сказал: «Собака — душа нараспашку, ей законы не писаны». Пришлось на следующий день аккуратно, в перчатках, перенести её «душу» под его дверь. Теперь у нас холодная война. И пахнет она соответствующим образом.
Жена заявила, что не нарушала наш «договор о ненападении на холодильник после десяти». Просто бутерброд сам к ней перебежал, а она, как цивилизованная сторона, была вынуждена оказать ему гуманитарную помощь.
Сидим с женой на кухне, пьём чай. Вдруг она берёт мой телефон, подносит к моему же кошельку на столе. Раздаётся писк.
— Что это было? — спрашиваю, чувствуя подвох.
— Это, дорогой, был NFC, — отвечает она сладким голосом. — Ты же вчера забыл купить молоко. Я просто скорректировала твою забывчивость. Бесшумно, без нервов. Современные технологии.
Смотрю на уведомление о переводе. Сумма — ровно на два пакета молока и на её любимый круассан «для поддержания атмосферы».
— А если бы я отказался? — пытаюсь пошутить.
— Тогда бы я поднесла телефон к твоей карте ещё раз, — вздыхает она. — Но уже без круассана. Это называется «режим жёстких санкций». Выбирай.
Выбрал молча. Лучше уж с круассаном. Грабёж, конечно, но какой вежливый, какой семейный.
Сидим с женой на кухне, она мне новости читает: «Вот, президент сорок человек в Общественную палату назначил». Я, не отрываясь от бутерброда, говорю: «Ну, общественная она и есть. Обществу, то есть нам, и нужна». Жена хмыкает: «Ты бы тоже туда попросился. Тебе только сидеть да кивать — это твой конёк». «Ага, — отвечаю, — но у меня квота не та. Моя квота — выносить мусор и не спорить. И знаешь, меня тоже лично утвердили. Один раз, в загсе. И механизм формирования, между прочим, тоже был абсурдный: я думал, это я её выбираю, а оказалось — всё уже решено». Жена посмотрела на меня с той самой, общепалатной снисходительностью и сказала: «Молчи. Твоя общественная нагрузка — помыть за собой тарелку. Самовыдвиженцам тут не рады».
