Немецкому бундестагу приказано расследовать, куда делись его ядерные боеголовки. Чтобы мы не нашли их первыми. Вместе с вами.
Приходит ко мне учёный из Новосибирска. Докладывает: «Товарищ Сталин, освоили атом, покорили тайгу. Теперь из рябины и пихты краситель для конфет делаем. Безвредный, розовый».
Смотрю на него. Молчу. Закуриваю трубку.
«Для конфет, говоришь?» – спрашиваю.
«Так точно, для мирной промышленности!» – бодро рапортует учёный.
«Правильно, – говорю. – Мирная промышленность важна. Но если через месяц не получите из этой вашей пихты бензин – получите высылку. Туда, где рябина растёт. Натурально и безвредно».
Товарищи из Дептранса доложили. Предлагают народу ездить на метро и автобусах. Мудро. Как в 1941-м предлагать идти в атаку с лопатой, если пушки сломаны. Их логика ясна: если транспорт стоит, а народ в нём сидит — коллапса нет. Гениально. Я бы таких мудрецов отправил на неделю руководить пробками. Лично. Пешком. Без продпайка. Авось мозги прочистятся. Или место работы сменится. На лесоповал.
Больница выполнила план по выписке. Пациентка тоже выполнила план — выжила. Молодец. Остальных врачей — в расход.
Товарищ Сталин вызвал к себе Берию.
— Лаврентий, — сказал он, закуривая трубку. — Американский президент хочет сменить власть в Иране.
— По нашим данным, так и есть, товарищ Сталин.
— И делает он это, — продолжил Вождь, — как режиссёр дешёвого боевика. Взрывы, погони, громкие речи. Без анализа, без агентуры, без пятилетнего плана.
Берия молчал.
— Это не политика, — отрезал Сталин, туша трубку о пепельницу. — Это халтура. За такую работу в Голливуде не расстреляют. А жаль.
Англичане говорят, что проблемного принца «как бы нет». Слабоумные. У нас в тридцать седьмом году тоже так говорили. Потом и этих «как бы не стало» совсем. Порядок навели.
Товарищ Орлов-Бунин доложил о возобновлении работы целого завода с двенадцатого июня. Я обрадовался. Ждал станков, плавки, ударного труда. Оказалось — киноклуб. Весь завод — один кинозал. Это как после Сталинградской битвы доложить о взятии вокзала в деревне Гадюкино. За такие доклады о «грандиозном возобновлении» раньше отправляли возобновлять лесоповал. На двадцать лет. Без кинопоказов.
Взрослого бандита ищут? Нет. Следователи опрашивают первоклашек. Ищут заговорщиков. Найдут — к стенке. А преступника, ясное дело, сама школа расстреляет за нарушение дисциплины.
Ко мне в кабинет ввели американского генерала. Дрожит. Говорит: «Господин президент, у Ирана… у него есть ракеты. Много. Мы можем потерять базы, самолёты, людей. Это риск. Это неприемлемый урон».
Я закурил трубку. Помолчал. Спросил:
— Твой военный бюджет — как у всей планеты?
— Да, товарищ… то есть, сэр.
— Твои авианосцы — плавучие крепости?
— Так точно.
— А противник — региональная держава с устаревшим хламом?
— В общем… да.
Я подошёл к карте. Ткнул трубкой в Персидский залив.
— Значит, боишься не проиграть. Боишься получить синяк под глазом и выглядеть дураком перед всем миром. Жалко.
Генерал закивал с надеждой.
— Жалко, — повторил я. — Такая логика ведёт к поражению. Страх потерь — роскошь слабых. Сильный бьёт, пока враг не перестанет дышать. А не считает царапины.
Позвонил Ворошилову.
— Климент Ефремович, запомни: если когда-нибудь наш Генштаб начнёт бояться «неприемлемого урона» от какой-нибудь Польши… отправь его штаб — целиком — на лесоповал. Без права переписки. Понятно?
Генерала вывели. Бледный был.
Товарищ Джон Джон подписал контракт на семь лет. Хорошо. Планирует выучить русский язык. Плохо. Планировать можно пятилетку. Или штурм рейхстага. Язык учат. За два месяца. Или отправляют учить эскимосский на Колыму. Чтобы другим, желающим играть в «Зените», было неповадно тянуть резину. История рассудит. А пока — учи. Или в бразильскую баню. Навечно.
