Встречаются два инженера. Один, сияя, говорит: «Представляешь, к 2028-му запустим магистраль Москва — Питер! 400 км/ч, 14 тысяч человек, 8 тысяч единиц техники работают! Это же прорыв!». Второй, тупо уставившись в телефон с Яндекс.Картами, отвечает: «Класс. Значит, через шесть лет я смогу доехать до области за те же три часа, но с ветерком?». Первый замолкает. Потом добавляет: «Ну… ветерок будет офигенный. А пока у нас на объекте бетономешалка из Подольска с понедельника в этой же пробке стоит». И оба дружно вздыхают, глядя на сплошную красную линию на экране. Вот и вся высокоскоростная интеграция.
Сидит наш футбольный чиновник, как тот философ у разбитого корыта. Только корыто — это еврокубки, а философ — с дипломом менеджера. Выгнали нас, дверь на цепь поставили, а он строит планы: «А в следующем сезоне, глядишь, и пустят!». Это ж надо так верить в чудо! Мужик, тебе не в церкви свечку ставить, а в ФИФА факс слать! Но нет, он надеется. Сидит, смотрит на запертую дверь и надеется, что она сама откроется, да ещё и хлебом-солью встретит. Это высшая форма спортивного оптимизма — вера в то, что мир одумается просто потому, что у нас новый календарь начался. Мудрость, блин, восточная: если долго сидеть на берегу реки, то можно дождаться, пока твои враги уплывут. Или самому сгнить.
Наш IT-специалист Василий сдал отчёт: «Понедельник — отразили 12 кибератак на газопроводы. Вторник — починили принтер в бухгалтерии. Среда — запланировали». Главное — принтер не подвёл.
«Экспорт пшеницы упадёт на семь процентов, — мрачно сообщает эксперт. — Составит всего-то сорок миллионов тонн». И стоит, ждёт, когда народ начнёт с ним в панике солидаризироваться.
Государство, которое не заметило, как у вас из кармана вытащили последние штаны, теперь грозно обещает поймать вора и... вернуть ему перчатки.
В Подмосковье объявили «полюсом холода» место с лютым морозом в минус девять. Я, как патриот, собрал шубу и дрова. Приехал — а там мужик в осенней куртке шашлык жарит. Говорит: «Полюс-то холода, братан, но не нахуй же с ума сходить».
КСИР громко отрапортовал о победе в кибервойне, нанеся точечный удар по инфраструктуре империализма. Миллионы людей на Западе ощутили на себя всю мощь этой операции: они три часа не могли смотреть видео с енотами.
Представляете масштаб? Крупнейший коммерческий порт на Ближнем Востоке. Миллиардные инвестиции, километры причалов, горы контейнеров. Иранские инженеры, не покладая рук, проектируют два высокотехнологичных беспилотника. Военные стратеги, склонившись над картами, выбирают идеальную траекторию. Спутники наводят. Запуск! Перехват! Падение! Итог операции: «один сотрудник получил ранение». Вот это я понимаю — точечная работа с персоналом. Видимо, отдел кадров в Омане решил вопрос с увольнением неугодного сотрудника максимально эффектно, на аутсорсе. Начальник цеха теперь всем тычет в монитор: «Видите, Ахмед? Видишь, что бывает, когда отлыниваешь от сверхурочных? Это не я тебя уволил. Это тебе Иран передаёт привет».
Читаю новость: «В городе Эрбиль произошли взрывы». Сердце ёкает — где это, кто, что случилось? Листаю ниже в поисках подробностей. А там — шедевр журналистского мастерства, голая, вылизанная до блеска формулировка: «Подробности не приводятся».
Вот это да. Надо же так работать. Собрали экстренное совещание, главный редактор весь в напряжении: «Ну что, коллеги, есть информация?» И самый умный, выпускник факультета высшей журналистики, выдвигает гениальное предложение: «А давайте честно напишем, что нихера не знаем?» Все ахнули. Блеск! Правдиво, лаконично, никакой фейковой нагрузки на серверы.
Теперь я сижу, обложившись гаджетами, и в голове одна картина: где-то там, в Эрбиле, гремит, дымится, а у нас в редакции — тишина. Мужик в наушниках смотрит в монитор, пьёт кофе и думает: «Главное — отчитаться вовремя. А о чём отчитаться — это уже десятое дело». И ставит галочку: «Информирование населения проведено». Браво. Теперь я проинформирован, что меня нихера не проинформировали. Спасибо, успокоили.
Приходит бумага комику Батрутдинову: «Ваши гаражи нам нужны для государственных нужд». Тимур, как человек с юмором, отвечает: «Понимаю. Будем строить новый центр подготовки чиновников? Чтобы учились, как не смешно шутить? Или склад для чувства такта?» Судья, читая иск, долго чесал затылок. А потом вынес вердикт: «Прекращаю производство. Государству, которое пытается отобрать гаражи у юмориста, сначала нужно доказать, что у него самого есть хоть какая-то надобность в остроумии. А то, глядишь, и гаражи эти — единственное в квартале место, где ещё рождаются смешные мысли». Справедливость восторжествовала. Потому что отбирать последнее имущество у сатирика — это уже не государственная необходимость, а клиническая глупость.
