У меня есть вечерний ритуал. Я открываю карту «Яндекса», нахожу метку «Дом» и смотрю на эту синюю точку. Она такая одинокая, неподвижная, светится в темноте экрана. И я ей говорю: «Привет, точка. Я тебя понимаю. Ты тоже ждёшь, чтобы к тебе кто-то приехал? Хотя бы курьер с суши». А потом я вижу, как по карте ползёт жёлтая иконка такси. Она приближается к моему дому, и у меня замирает сердце. Может, это он? Может, одумался? Иконка подъезжает вплотную к моей синей точке... и проезжает на другую улицу. А я сижу и думаю: «Вот сука. Даже алгоритм навигации меня игнорирует и уезжает к более интересным координатам». Карта — это жестокое приложение для одиноких. Оно показывает, как близко может быть чья-то жизнь и как далеко она от тебя на самом деле.
Мой бывший тоже был директором Института нового общества. Обещал светлое будущее, а в итоге конфликт приобрёл затяжной характер. Теперь я эксперт по его уязвимостям.
Я, конечно, всегда мечтала о большой семье. Чтобы дома кто-то ждал, встречал, радовался. Теперь у меня дома меня ждут, встречают и радуются двое. Два кавказских друга моей бывшей, которые остались мне в наследство вместе с ипотекой. Их философия проста: «Чужой зашел — рвем глотку. Своя вернулась — тоже рвем глотку, но от счастья». Я открываю дверь, а там — вот эта буря эмоций: визг, топот, и такое чувство, будто на тебя несется не любовь, а полноценный спецназ, который забыл пароль. Я уже научилась заходить домой по-диверсантски: тихо, спиной к стене, швыряя в коридор печенье как дымовую шашку. Мой дом — моя крепость. Где я — осаждённый гарнизон, а мои защитники — это, в основном, и есть главная угроза.
Вот смотрю я на эту новость про иранский корабль «Лаван» — «Чистый», значит. Пришвартовался в Индии, а весь экипаж — на берегу. И такой знакомый сюжет, прямо моя жизнь в военно-морской метафоре.
Все думают: «О, какой мощный, суверенный корабль! Серьёзные люди, секретные миссии». А на деле — железная банка, которая приплыла в нейтральные воды и дружно высадила всех, кто внутри, на берег. Прямо как я в пятницу вечером. Снаружи — боевая единица, готовая к походам и подвигам. А внутри — тотальная эвакуация личного состава в первый же порт захода. Экипаж сбежал не в открытый океан, а в местный паб. Гениально.
И самое смешное — название-то какое! «Чистый». Ну да, чистый. От экипажа. От проблем. От обязательств. Идеальный мужской подход к отношениям: выглядеть внушительно, а при первой же возможности — тихо и без объявления войны — оставить пустую оболочку где-нибудь в Кочине и раствориться в закате. Может, они не дезертиры, а просто пионеры новой философии? Зачем тащить за собой груз прошлого, если можно стать «Лаваном» — чистым, пустым и абсолютно свободным где-то у чужого пирса. Я бы такому капитану памятник поставила. Или на свидание позвала. Одно и то же, в общем-то.
Мой бывший тоже отрицает моё существование. Но при этом точно знает мой новый адрес и швыряет в мессенджер гневные голосовые. Это не любовь, Карл, а «территориальное образование, не соответствующее реальности».
Ну конечно, первыми, когда небо открыли, полетели не мы, застрявшие по всему миру. Полетели те, кто в Абу-Даби загорал. Видимо, им срочно понадобилось привезти нам загар и презрение.
Я, конечно, не эксперт по логистике, но когда читаю, что в саратовском аэропорту «сняли ограничения на полёты», я представляю себе не технический прорыв, а тихую капитуляцию. Сидит там начальник аэропорта, весь в звёздах на погонах, смотрит в окно на взлётную полосу, где мирно пасётся стадо коров. И говорит по рации усталым голосом: «Всё, ребята, сдаёмся. Рейс на Москву вылетит, как только тётя Маня, та, что в пятнах, доест свою травку и подвинется. Она у нас теперь главный диспетчер». И это ведь про нас, про одиноких. Мы тоже ждём, пока какая-нибудь внутренняя корова — лень, страх, привычка к плохим парням — наконец съест свою порцию дерьма и освободит полосу для взлёта. Но она, блин, вечно жуёт.
Шесть аэропортов закрыли из-за обледенения. Природа, как моя бывшая, одним движением накрывает всё ледяным одеялом и говорит: «Никуда ты не полетишь. Сиди и думай о своём поведении».
Встречаюсь с парнем. Всё вроде нормально: улыбается, цветы дарит, в кино ходим. Но есть одна странность — в соцсетях его нет. Вообще. Ноль фоток, пустой профиль, друзей — кот. Я, конечно, думаю: «О, какой загадочный! Наверное, шпион или миллиардер, скрывающийся от папарацци». Подруга говорит: «Дура, это он просто женатый!». А я ей: «Да брось, женатые хоть в «Инстаграме» селфи с шашлыка выкладывают, как нормальные люди!». А этот — тишина. Как тот танкер в Ормузском проливе, который транспондеры отключает, чтобы его не засекли. Плывёт себе тёмной ночью, гружённый чем-то очень ценным и очень запретным. И я теперь сижу и думаю: я что, пиратам сходу сдалась? Или страховой компании, которая в случае чего всё списывает на «непредвиденные обстоятельства»? В общем, отношения, блин, как геополитика — сплошные санкции и рискованные маршруты.
Сирийская студентка Аиех выиграла конкурс «Русское слово», обскакав питерскую школьницу. Я читаю это и понимаю: вот оно, моё будущее. Я, носитель языка, в магазине пишу «пАкеты» в смс, а где-то в Дамаске девушка ставит ударение в слове «звонИт» с такой грамматической яростью, что у Розенталя бы прослезился глаз. Мои отношения с русским — это как брак, в котором мы давно друг другу всё прощаем. «Опять ты „ложИшь“? Ладно, я уже привыкла». А они — они с языком в страстном романе. Учат каждое правило, как запоминают родинки на теле нового любовника. Ирония в том, что моё одиночество теперь грамматически неправильное. Я сижу, ем борщ и думаю: «Чтоб тебя, Аиех, взять да победить». А потом — пауза. И тихо, про себя: «Взять да победить… или побЕдить? Вот блин, сейчас спросить не у кого».
