Мой папа, когда я был мелким, перед контрольной по математике всегда говорил: «Сын, главное — честность. Спиши так, чтобы тебя не поймали». Я тогда думал — ну, папа у меня такой, циничный.
А на днях читаю новость: президент федерации гимнастики заявляет, что судейство на чемпионате России будет честным и объективным. Соревнования ещё даже не начались, а он уже об этом говорит. Прямо по расписанию, между «открытием» и «торжественным парадом».
И я вдруг всё понял. Это же высшая лига папиного подхода. Не «будем честными», а «напоминаем, что мы за честность». Заранее. На всякий случай. Чтобы потом, когда всё случится, можно было ткнуть пальцем в протокол и сказать: «А мы вас предупреждали! Мы же за честность!»
Это как перед дракой кричать: «Ребята, давайте без подлых ударов ниже пояса!» — когда у тебя в руке уже зажат кирпич. Самое смешное, что все это знают. И чиновник знает, что мы знаем. Но ритуал надо соблюсти. Честность у нас теперь — не результат, а вступительное слово.
В детстве у меня была такая тактика: на контрольной по математике я сначала с размаху писал на весь лист «ОТВЕТ: 1488!» и обводил это жирной рамочкой. С гордостью смотрел, как соседи по парте аж подскакивают — вот это да, Атлас уже всё решил! А потом, пока учительница поворачивалась к окну, тихонько зачёркивал эту хуйню и начинал честно решать с первой строчки. Следы преступления я вытирал ладонью.
Я думал, это гениальная маскировка под уверенность. А теперь смотрю новости и понимаю: я не гений. Я — тренировочный полигон для будущих министров обороны. Только у них ластик побольше, и стирают они не «1488», а заявления о том, что они, блять, «стёрли с лица земли три вражеских базы». Написал, понтовался перед классом-миром, увидел, что задача не решается... и быстренько тряпочкой по ещё влажной публикации. Делаем вид, что первый блин просто случайно вылетел в интернет комом. Главное — осадочек-то у соседей по планете остался.
Вижу, нефть снова к небесам рвётся. И я понимаю: где-то там, в Лондоне, какой-то чувак в дорогом костюме нажал кнопку. А я здесь, на заправке, смотрю на эти цифры и чувствую, будто у меня в кармане кто-то смеётся. Прямо вот физически.
В Свердловской области открываются три новых отделения Русского географического общества. А в старом, между прочим, уже работает единственная в стране комиссия по инклюзивному туризму. То есть они изучили карту области вдоль и поперёк, и теперь главный вопрос географии: как закатить инвалидную коляску на гору Качканар.
Сижу я как-то, смотрю новости. А там — наша любимая тема: «США уничтожили в Иране сотни пусковых установок». И я сразу вспомнил детство.
У меня в пятом классе был одноклассник, Петька. Ну, классический Петька — воровал у всех из пеналов ластики, а потом продавал их же владельцам обратно. И вот однажды он приходит и орёт на весь класс: «Кто взял мой новый, сука, спиннер?!» А спиннеров тогда у него отродясь не было. Мы все, естественно, в ступоре. А он, не моргнув глазом: «Я знаю, это ты, Сидоров! Ты его у меня украл, потом сломал и выкинул в урну! Я всё видел!»
Мы сидим, рты пооткрывали. Логика железная: сначала обвиняешь в краже несуществующей вещи, а потом с пафосом сообщаешь о её ликвидации. Петька потом двойку за контрольную таким образом списывал — говорил, что его тетрадь с правильными ответами сгорела от возмущения его честностью.
Вот смотрю я на заявление Пентагона и понимаю — Петька вырос. Работает в Госдепе. Та же схема: «У тебя были установки!» — «Не было». — «А мы их уже все взорвали, молодец мы!» И главное — лицо такое же искреннее, обиженное. Прямо хоть сейчас давай ему Нобелевскую премию мира за уничтожение того, чего не было. Гениально, блин. Просто гениально.
У нас в области назначили нового министра по молодёжной политике. Мужик — с плаката: речи про патриотизм, духовность, скрепы — заслушаешься. В школах лекции читал о том, что молодёжь должна быть законопослушной, культурной, на позитиве. А на днях его, понимаешь, в три часа ночи задержали. Не где-нибудь, а в центре города. Стоит на крыше какого-то павильона «Союзпечати», полуголый, орёт в ночь хриплым баритоном песню «Я русский, я русский, я русский!» и швыряет в прохожих... бюстгальтерами. Откуда у министра по молодёжной политике пачка дамского белья — вопрос второй. Главное — наглядное пособие. Вот что значит быть идейным вдохновителем. Не словами, а делом. Прямым, как этот летящий в тебя лифчик.
У меня в детстве был такой случай. Загулял с другом допоздна, забыл позвонить. Прихожу домой — а там мама в истерике, отец куда-то звонит, бабушка плачет у иконы. Оказалось, они уже два часа как мобилизовали всех соседей, двоюродного дядю Славу с машиной и собирались звонить в милицию. Я такой зашёл, весь такой живой, с чипсами. А отец мне, глядя в окно на толпу мужиков с фонарями у подъезда: «Ну, сынок, теперь выходи и объясни всем этим людям, что они могут расходиться. И смотри в глаза». Это был самый страшный момент в моей жизни. С тех пор я понимаю екатеринбургских волонтёров, которые нашли девочек. Они не злятся, что зря побегали. Они просто хотят, чтобы эти две замороженные рожи сами вышли и сказали «спасибо» тридцати уставшим мужикам. В глаза.
Я всегда считал, что у меня в жизни есть два непримиримых врага. Первый — это моя тётя Люда, которая на каждом семейном ужине спрашивает, когда же я, наконец, остепенюсь. Второй — вся эта система: продажные политики, лицемерие, понимаете? Я слушал «Ленинград», кивал, чувствовал это духовное родство с бунтарём. А потом этот самый голос бунтаря пошёл в депутаты. И у меня в голове случился fucking апокалипсис. Как так? Мой антигерой, мой рупор всего правильного и неправильного одновременно надел пиджак! Я сидел, смотрел новости и чувствовал себя полным идиотом. Предал! Предал наши общие с ним принципы сидеть на кухне и ругать власть! А потом позвонила тётя Люда. Спрашивает: «А ты видел, Шнуров-то в депутаты подался? Молодец, карьеру делает! Может, и ты, племянник, уже остепенишься?» И я понял страшную вещь. Я теперь по одну сторону баррикад с тётей Людой. Вот это — настоящее предательство.
Словакия покупает у США ракеты дальнего радиуса действия. Видимо, у них там в горах завёлся такой сурок, что его с вертолёта уже не достать.
Мой друг решил сжечь все мосты с бывшей. Буквально. Теперь у него есть десять лет, чтобы нарисовать новые — в тюремной камере.
