Моя жена три недели не могла достучаться до военкомата, чтобы узнать, где я. В итоге она собрала митинг у его порога. Это сработало! Мне из части позвонили и сказали: «Скажи своей бабе заткнуться, а то мы тут из-за неё отчётность вести не можем».
Сидим с отцом в деревне, смотрим новости. Диктор вещает: «За ночь в области сбили семь беспилотников». Папа хмыкает, поправляет очки и говорит: «В наше время за такое количество уток в тире даже приз бы не дали. Халтура».
Вчера читаю новость о том, какие машины назвали самыми выгодными для ввоза. Ну, думаю, отлично, гляну, может, свою «десяточку» пора менять. Открываю список. И там... Lamborghini Urus. Bentley Flying Spur. Ferrari Roma. Сижу я, смотрю на этот перечень, и у меня в голове тихо что-то щёлкает. Понимаю, что я, блин, полжизни копил на ремонт балкона, а эксперты мне сейчас серьёзно объясняют, как выгодно ввезти автомобиль за двадцать миллионов. Это как если бы в продуктовом тебе сказали: «Самый выгодный хлеб — это чёрная икра на бриоше. Берите три батона, четвёртый — в подарок». Спасибо, просветили! Теперь я знаю, что моя самая выгодная финансовая стратегия — это просто родиться в другой семье.
У нас в семье был свой метод переговоров. Папа, например, мог подойти ко мне, когда я в десять вечера тупил в телефон, и сказать: «Сын, я сейчас тебе нанесу превентивный удар по голове, чтобы ты добровольно согласился лечь спать». И стоишь такой и соображаешь: логика-то где? Угрожать насилием, чтобы добиться мирного согласия. Это как пригрозить кому-то пощечиной, чтобы он с радостью пожал тебе руку. В итоге я, конечно, шёл спать. Не потому что испугался, а потому что осознал всю хрупкость мирового порядка на примере нашей трёхкомнатной хрущёвки. Папа — наш персональный Госдеп.
Мой отец тоже всегда ставил реалистичные цели. Вчера, например, его реалистичной целью было «не орать», когда я разбил вазу. Он её, блять, перевыполнил — орал так, что соседи вызвали МЧС, решив, что у нас сработала пожарная сигнализация.
У нас в семье все дипломаты. На прошлой неделе я пытался помирить жену с её сестрой. Они поругались из-за того, чья мама лучше готовит борщ. Я, конечно, гений, предложил: «Девочки, давайте я вас рассужу! Я же нейтральная сторона!» Жена посмотрела на меня так, будто я предложил гасить пожар бензином. «Ты, — говорит, — нейтральный? Ты, который в прошлый раз назвал её сестру „ходячей катастрофой в розовых легинсах“, а её мужа — „человеком-диваном“? Ты хочешь быть посредником? Это как если бы Турция взялась мирить США с Ираном, при этом имея долгую историю ссор с ними обоими!» Я стоял, такой обиженный. А потом понял. Да. Это я. Я — эта самая Турция. Со своим сложным характером, кучей обид и связкой гранат вместо оливковой ветви. Но знаете что? Я всё равно их помирил. Просто сказал, что борщ у их мамы — полное говно. Теперь они в союзе против меня. Мир воцарился.
В моей семье все работают с базами данных. Мама — в ЗАГСе, вносит людей в реестр новорождённых. Сестра — в паспортном столе, ставит отметки о браке. А я в молодости работал на таможне. Моя гордость — наш отдел учёта. Мы вносили контрабандистов в чёрные списки с таким чувством праведного гнева, будто вычёркивали их из книги бытия. «Попал в наш список, дружок — считай, жизнь кончена!» — говорил я. А вчера звонок от мамы, панический: «Сынок, я тебя в базе «Миротворца» нашла!». Сижу теперь, пью чай и думаю. Всю жизнь вносил других в списки. А оказалось, главный список — один. И вносят в него тебя другие, когда ты даже декларацию заполнить не успел. Ирония, блять, полная.
Мэр такой: «Давайте сделаем в центре островки свободы, пешеходные зоны, где человек — царь и бог, где можно дышать полной грудью!» И перекрыл пол-Москвы. Гениально. Я вчера два часа из Бутова полз, чтобы ощутить эту свободу. Стою в пробке, открыл окно — дышу выхлопами КамАЗа впереди. Уже почти медитирую. Приползаю на эту «свободную» улицу. Выхожу из машины. Стою. Ну, я на пешеходной зоне. Свободен. Вокруг такие же освобождённые, с лицами, как после штурма Зимнего. И все молча смотрят на часы, потому что через час надо начинать обратный путь в эту свободу.
Звонят мне как-то из отдела кадров. Говорят: «Олег, ты наш рекордсмен, тысячу суток в космосе отпахал. Гордость предприятия!» Я, конечно, скромно так: «Ну, бывает». А они: «Так вот, есть для тебя новое, ответственное задание». Я думаю, ну наконец-то, может, директором по развитию наземной инфраструктуры, или в совет директоров. «Лететь, — говорят, — командиром. Опять. На полгодика». Я молчу. А в трубке: «Ты чего молчишь? Не рад?» А какого чёрта радоваться-то? У мужика дома жена, дети подрастают, газон покосить надо. А его, как батарейку «Энерджайзер», в космос швыряют — потому что проверенный, не подведёт. Я им так и сказал: «Ребят, а вы там на Земле вообще вакансии ищете, или у вас один план развития карьеры — только по вертикали вверх? Прямо до самой МКС?» Тишина. Потом шепотом: «Ну, Олег… ты же понимаешь… тут у нас…» Понимаю. Кого ещё посылать-то? Того, кто уже и так далеко.
В моей жизни был такой же «добровольный уход». В десятом классе я втрескался в Ленку из параллельного класса. Месяц ходил у неё хвостом, писал стихи, дежурил у её подъезда. А потом она мне заявила: «Андрей, я добровольно принимаю решение больше с тобой не общаться». Стою я такой, облизываю свои душевные раны, а её подруга меня утешает: «Не грусти, она просто осознанно выбрала путь без тебя. Это её суверенное решение». Я тогда впервые понял, что «добровольный уход» — это когда тебя посылают нахуй, но так виртуозно, что ты ещё и должен аплодировать. Теперь смотрю новости про газ и Европу, и мне так знакомо это выражение лиц у комментаторов. Такое чувство, будто вся страна стоит под окнами ЕС, а оттуда несутся стихи Пушкина и слова про «осознанный выбор в новых реалиях».
