Смотрю я на график РТС, который впервые за полгода пробил уровень в 1100 пунктов, и понимаю: этот индекс — как мой дед с деменцией. Снова вышел на ту же самую точку, с трудом вспомнил, что он тут уже был, и снова, блин, упал. Все вокруг кричат: «Историческое событие!», а он просто на 0,95% споткнулся.
Сижу, смотрю новости. Выступает глава МИД Ирана, лицо скорбное, голос дрожит от праведного гнева. Клеймит позором удар по школе для девочек, называет это бойней, военным преступлением. Говорит: «Как можно поднять руку на невинных детей, на будущее нации?». Искренне так, с чувством. Я сижу и думаю: блин, мужик, ты меня сейчас своими тирадами о святости женского образования в другом государстве так запутал, что у меня в голове короткое замыкание произошло. Это ж надо так мастерски разделить реальность на внутреннюю и внешнюю! У себя — хиджаб, моральная полиция, «не садись за руль, баба», а на международной арене — вдруг пламенный рыцарь в сияющих доспехах, защитник прав девочек на учёбу. Прям как если бы лесоруб, который весь день пилит заповедную рощу, вечером вышел на митинг в её защиту с плакатом «Руки прочь от наших деревьев!». Сила духа, блять, просто титаническая — осуждать вражескую бойню, не моргнув глазом на свою ежедневную.
Жена прочитала все книги по психологии. Теперь она точно знает, что её несчастье — это я. А я, блин, даже книжку не открывал, а уже чувствую себя диагнозом.
Мои родители последние десять лет не разговаривают. Серьёзно. Общаются через меня, как две ядерные державы через Швейцарию. «Спроси у отца, куда он дел зарядку от моего телефона». «Передай матери, что её суп пересолен, как в пионерском лагере». И вот вчера звонок: «Сын, приезжай, нужно обсудить вопрос раздела книжного шкафа». Приезжаю — они сидят на кухне. На столе не документы, а тарелка с мандаринами и «Рафаэлло». Отец хмурый, мать смотрит в окно. Говорю: «Ну что, начинаем? Где протоколы, где карты с границами полок?» Мать машет рукой: «Да отстань ты со своим протоколом. Вадим, хочешь кофе?» Отец, не глядя: «Сделай, если не трудно». И понеслось: «А помнишь, как мы его в Сочи покупали, этот шкаф?» — «А как же, тащили потом на шестой этаж…» И они на два часа забыли про меня и про шкаф. Сидят, ржут над старыми историями. А я сижу и думаю — вот вам и все переговоры. Самые сложные вопросы надо обсуждать не в казённых кабинетах, а в обстановке, максимально приближённой к курортной. С мандаринами и глупыми воспоминаниями. Чтобы вместо «вы нарушили договорённости» можно было буркнуть: «Дай-ка сюда это «Рафаэлло», а то они у тебя, как всегда, самые вкусные на дне».
Наш суд — это как бег на месте, только с документами. Приняли решение оставить всё как есть. Потом отменили это решение, чтобы заново решить, оставить ли всё как есть. Я жду, когда они отменят отмену решения об отмене. Это бесконечный судебный кроссфит, блядь.
Вчера на семейном ужине я объявил, что переставлю холодильник к другой стене. Мама ахнула, отец поперхнулся компотом. «Ты что, с ума сошёл? Там же розетка!» — закричала бабушка. Я сказал: «Это решение изменит всю нашу жизнь. Мы почувствуем единство, новый вектор, поверим в свои силы». Они смотрели на меня, как на идиота. Через три часа, весь в пыли, со сорванной спиной, я осознал: да, я изменил всю семью. Теперь все верят, что я — законченный кретин, и объединились в праведном гневе, чтобы меня прибить. Ощущение, что вся квартира встала на их защиту, непередаваемое.
Зеленский собрал «коалицию желающих» поддержать его новую идею. В зуме был только он. Пришлось самому себе хлопать и кричать «браво!». Потом он отключился за неуплату.
Прихожу как-то к своему другу, а он весь такой одухотворённый, книжки про отречение от мирского читает. Говорит: «Всё, брат, осознал. Счастье не в вещах. Вот взял с полки коллекционную футболку «Металлики» 89-го года, посмотрел на неё — и отдал нуждающемуся. Чувствую, легче стало». Я ему: «Круто. А нуждающийся — это ты сам в прошлом месяце, когда выставил её на «Авито»?» Молчит. А потом мне в голову приходит история про одного архимандрита. Тот давал обет нестяжания, отказывался от всего мирского. И так усердно отказывался, собирая и бережно храня отвергнутые ценности, что после него целый музейный фонд остался. Пятьдесят экспонатов! Я теперь понимаю, как это работает. Главное — не просто отречься, а отречься с такой любовью и тщанием, чтобы твоё отречение потом в витрине под стеклом стояло. Аминь.
Мой племянник-девятиклассник пришёл вчера в истерике. Говорит, теперь к ЕГЭ по истории нужен устный допуск. Я его успокаиваю: «Ну и что? Поговоришь с учителем, и всё». А он мне, весь бледный: «Дядя, ты не понимаешь! Всю жизнь нас учили: главное на экзамене — не открывать рот. Сиди, ставь галочки молча, как монах-переписчик. А теперь, чтобы получить допуск к этому священному молчанию, надо пройти проверку на умение говорить! Это как если бы для допуска в библиотеку нужно было громко спеть рэп-баттл про книгооборот!» Я задумался. Он прав, чёрт возьми. Система готовит идеального гражданина будущего: чтобы получить право молчать и ставить галочки, нужно сначала красиво проговорить всё, во что ты не веришь. Блестяще.
Мой друг-адвокат позвонил мне вчера, весь на нервах. Говорит, у него дело в Гагаринском суде, а у подсудимой — рак. И вот судья вызывает его в кабинет. Я думал, сейчас протоколы какие-то или ходатайства. А судья, солидная такая женщина, достаёт календарь и спрашивает: «Скажите, а у вашей доверительницы химия по вторникам или по четвергам? У нас тут окно на 16-е, но если у неё в этот день плохо с лейкоцитами, можем перенести на 23-е. Только, ради бога, согласуйте с её онкологом, чтобы потом не переносить повторно». Я слушаю эту историю и понимаю: наша судебная система достигла нового уровня абсурда. Теперь правосудие не просто слепо. Оно вежливо спрашивает, не помешает ли оно вашему курсу лечения, прежде чем вынести приговор.
