Сидят акционеры на собрании, слушают председателя. Мужик солидный, Алексей Малиновский, в пиджаке, который дороже моей машины. Говорит: «Дорогие друзья, в 2026 году вас ждёт рост дивидендов более чем на 20%!». Народ зашептал, глаза загорелись. А он, поправив часы, продолжает: «А пока в апреле проведём техническое дробление акций. Одна станет десятью!». Тишина. Потом с галёрки мужик в ушанке хриплым голосом бухтит: «Алёша, стой. То есть денег сейчас нет, но бумажек, на которых это написано, станет в десять раз больше?». Председатель сияет: «Вы всё поняли!». Мужик достаёт из-под стула пачку старых совзнаков и спрашивает: «А эти на десять порвать, или как?».
Ну вот, объявили штатную численность. Теперь каждый идиот в интернете знает государственную тайну. А обсуждать её нельзя — секрет же. Получается, вся страна поголовно владеет секретной информацией, которую обязана хранить. Гениально. Страна шпионов, блять. Сидишь такой, пьёшь чай с тульским пряником, а ты уже нарушитель — в голове-то цифра. И сдавать себя в ФСБ надо, но не можешь — не назовёшь причину задержания, она же секретная. Тупик, блин. Остаётся одно — кинуть анонимный донос на самого себя. И пусть они теперь ломают голову, откуда у их же секрета утечка.
Сидит начальник ГИБДД, бровью водит. К нему бизнесмен в лоснящемся пиджаке: «Вот тебе, начальник, пятнадцать штук зелёных, чтоб проблем не было». А начальник ему, с видом этакого хранителя устоев: «Что ж ты, сука, мелочь по карманам разбрасываешь? У нас, блять, протокол! Минимум двадцать, и чтоб в конверте, с описью! Чтоб я потом в отчётности не путался!» Вот так борец за порядок на дорогах сам на большой дороге оказался. А взяли-то его не за взятки, а за систематическое нарушение бухгалтерской отчётности — конверты, падла, не теми печатями снабжал.
Сидит дядя Сэм двадцать лет в своём подъезде, который он, блядь, «трудным районом» называет. Весь подъезд ему должен, двери с петель снял, в каждой квартире свой порядок устанавливает. Все его терпят, потому что здоровенный и с битой. А тут один сосед, Иран, свою дверь так херачить начал, что по всему стояку звенит. Не стреляет, нет — просто хлопает, с каждым разом всё громче, да ещё и накладные взрывные петли с рынка прикрутил для антуража. И дядя Сэм такой, бледный, ушами хлопает: «Всё, я съезжаю. Тут жить невозможно». Не потому что бардак, а потому что один мужик слишком уж... предупредительно стучится.
Сидят они, восьмой состав, пять лет ждут-не дождутся. Когда же она нас, думают, подведёт? Ну, итоги там, отчётность, цифры... И вот настал день. Последнее заседание. Элла Александровна выходит к трибуне, папка с гербовой печатью в руках. Смотрит на них так сурово и говорит: "Ну что, мужики, ждали? Сейчас я вас всех, блядь, подведу". И зал, не сговариваясь, встал и зааплодировал стоя. Ожидание не просто оправдалось — оно было перевыполнено.
Ну что, граждане, снова повелись на эту календарную хуйню? Март, весна, тюльпаны в ларьках... А природа-мать — она реалист. Ей ваши бумажки с цифрами до лампочки. Она смотрит на эту всемирную истерику с глобальным потеплением, хмыкает, достаёт из сейфа старый план операции «Мартовское похмелье» и даёт команду: «Боевая тревога! Возвращаем зимний режим! Мороз до минус восьми, гололёд, слабый ветер — чтоб не сдуло последние иллюзии!» А потом, глядя на наши замёрзшие морды в пробке на МКАДе, добавляет своему заместителю: «И передай этим фраерам в куртках нараспашку — это не рецидив зимы. Это контрольный выстрел. В голову. Чтоб помнили, кто тут весну объявляет. Я. И точка.»
Сидит наш паралимпиец, Голубков, перед тарелкой с какой-то непонятной субстанцией. Смотрит на неё, как сапёр на мину. И выдаёт журналисту: "Кормёжка, конечно, говно. Картошка серая, котлета — подошва кирзовая. В деревне могли бы и получше!" Журналист кивает, сочувственно вздыхает. И тут Голубков, выпрямив спину, бодро так заявляет: "Но мы сюда не жрать приехали, а побеждать!" Воцарилась пауза, полная уважения. Голубков гордо поднял вилку, чтобы сделать первый, чисто символический укус во имя Родины... и вдруг вся его олимпийская выдержка лопнула. Дико матерись, он швырнул её об стену, да так, что вилка, звеня, застряла в гипсокартоне. "Нет, блять, всё-таки приехали! И жрать, и побеждать! Идите сюда, повара, ёб вашу мать, я вам сейчас паралимпийскую норму ГОСТа по котлетам всажу!"
Вот объявили, мол, посольство закрывается до особого уведомления. Это классика, как наш мужик в гараж: «Я на пять минут, щас вернусь!» — и все уже знают, что видят его в последний раз. Он ушёл за сигаретами в 1992-м и всё. Так и тут. Эти хитровыебанные кленовые листья просто табличку приколотили: «Отошли, не дожидайтесь». А их «особое уведомление» придёт, когда в Дубае снег пойдёт, медведи по бутикам «Шанель» зашаркают, а Саудовская Аравия начнёт у них кленовый сироп цистернами закупать. То есть — когда арабский шейх в одних трусах и с клюшкой на льду в ОАЭ будет овертайм доигрывать. Короче, никогда.
В Питере, которому от роду триста с хвостиком, открылась выставка про восьмисотлетний монастырь. Из Суздаля. Это как если бы пацан, только вчера получивший паспорт, взялся читать лекцию по геронтологии своему прадеду, который ещё при Сталине на тракторе пахал. Город на болоте учит древнюю столицу Руси истории. Ну что ж, логично. Чтобы понять, куда идёшь, иногда полезно послушать того, кто только вчера из болота вылез, карту не изучил, но уже купил проектор и хочет показать тебе твою же жизнь в формате 3D-мэппинга. С комментариями.
Сидят два мужика в гараже, один в штанах-карго, заляпанных таким мазутом, что кажется, он ими двигатель вытирал. Второй — в спортивном костюме «Адидас», который ещё при Горбачёве по талонам выбил. Пиво пьют. Первый и говорит:
— Читал, блин, тут британские учёные выяснили, какие наряды женщины ненавидят. Типа наши, мужицкие.
Второй хмыкает, потягивает пиво:
— Да ну? И че там?
— Да всё, — машет рукой первый. — И эти штаны наши, и эти костюмы, и сандали с носками... Короче, всё, в чём нам удобно.
Молчание. Второй задумчиво смотрит на свою застиранную, но такую родную куртку, ставит бутылку.
— А ты не задумывался, — говорит он мрачно, — что это не учёные британские, а всемирный женский заговор? Чтобы мы, сволочи, в их узких джинсах ходили, задницу поджимали и о красоте думали, а не о деле. А удобство — это наше последнее пристанище. Гараж. Пиво. И эти вот штаны.
Первый смотрит на свои карго, потом на друга, хлопает его по плечу:
— Выпьем за последнее пристанище.
— Выпьем. Пока жёны с подругами не выследили.
