Госдума приняла обращение к Бундестагу и, для ясности, ко всей Германии. Это как отправить жене смс: «Дорогая! И тебе, которая это читает».
Сидим с женой, строим бюджет на будущее. Она говорит: «Вот в 2026 году надо будет крышу менять, давай уже сейчас откладывать». Я ей: «Дорогая, ты гений! Надо не просто откладывать, а сразу всю сумму выделить и перевести кровельщику Серёге! Пусть он её на проценты в рост пустит, а через полтора года приедет и черепицу привезёт. Главное — чтоб квитанцию нам сейчас прислал, для отчётности». Она смотрит на меня как на идиота. А я открываю новости, где власти 43 ляма субсидируют на авиарейсы в 2026-м, и показываю ей. Мол, видишь? Я не идиот. Я — стратег. Просто работаю не в том месте.
Срочное заседание Совбеза ООН по поводу очередного конца света назначили на полночь по Москве. Представляю себе эту картину: в зал, освещённый тусклым аварийным светом, заваливаются дипломаты в помятых пижамах под костюмами. У американского представителя на галстуке пятно от вчерашнего кофе, француз пытается незаметно доедать круассан, а китаец молча пялится в стену, проклиная всё на свете. Генсек ООН, с лицом человека, которого разбудили ради срочной утечки в унитазе на космической станции, бубнит: «Итак, пункт первый повестки: предотвращение Третьей мировой войны. Кто-нибудь, откройте окно, тут пахнет отчаянием и несвежим ночником». А самый главный вопрос, который всех волнует в три часа ночи, — не «где ударить?», а «где тут, блин, кофе-автомат?». Мир держится на плечах атлантов, которые просто хотят поспать.
Сижу, смотрю новости. Показывают, как наш президент, весь в камуфляже, с серьёзным видом объясняет лидерам Ближнего Востока, как им нужно сесть за стол переговоров и всё уладить. Ситуация, конечно, хуже не придумаешь. И я вдруг чётко представил себе картину.
Стоит мужик посреди своего двора. Из всех окон его дома валит густой чёрный дым, крыша уже провалилась, сарай сгорел дотла. А он, обгоревший, с ведром в руке, через забор наставляет соседа: «Слушай, Петрович, я вижу, у тебя там мангал слишком сильно разгорелся. Нехорошо. Надо брать ситуацию под контроль. Во-первых, срочно полей угли, а во-вторых, садись с шашлыком на переговоры. И главное — без предварительных условий, понял? Иначе угли остывать не будут!»
Петрович смотрит на него, потом на его пылающий дом, потом обратно. И тихо так, с искренним недоумением, спрашивает: «Вань, а тебе своё-то потушить слабо?»
А Ваня, не моргнув глазом, отвечает: «Это другой пожар, Петрович. Совершенно иная специфика горения. Я тут как независимый консультант». И продолжает лекцию о правильном обращении с огнём, пока за его спиной с треском падает балкон.
На Солнце произошла самая сильная вспышка за последние четырнадцать дней. Выброс корональной массы был такой мощности, что, будь он направлен прямо на нас, мог бы отбросить земную магнитосферу, как дверь в подъезде на сквозняке. Учёные собрали экстренный брифинг, изучили данные со спутников, смоделировали последствия и выдали официальное заявление: «Угрозы для Земли нет». Я прочитал это, сидя на своём продавленном диване, и понял всю глубину мысли. Угрозы для планеты, пережившей ледниковые периоды и падения астероидов, может, и нет. А вот для моего конкретного дивана, для этого пятна от чая на подлокотнике и для старенького телевизора, который и так с трудом ловит два канала, — угрозы действительно НОЛЬ. Вселенский катаклизм посмотрел на нашу бытовуху и просто махнул на нас рукой.
Мой сосед, который уже три года ремонтирует свою квартиру перфоратором в семь утра, сегодня вежливо попросил меня не стучать молотком, когда я вбивал гвоздь. «Шумные методы решения бытовых вопросов, — сказал он, — контрпродуктивны».
Евросоюз неделями не может решить, какого цвета должна быть униформа уборщиков в Брюсселе. Но стоит где-то на Ближнем Востоке чему-нибудь бабахнуть — они тут же, блядь, собирают внеочередное совещание, чтобы срочно выразить свою глубокую озабоченность. Это как если бы твой сосед, который месяц не может починить текущий кран, прибежал к тебе с совком и метлой, когда у тебя дом горит.
Сидят два литовских чиновника из минкульта, пьют кофе. Один говорит: «Слушай, нам поручили регламентировать выступления российских артистов. Надо подойти серьёзно». Второй, достав папку, говорит: «Так, я уже начал. Пункт первый: запретить импровизацию. Всё по бумажке, иначе вдруг скажет что-то не то. Пункт второй: регламентировать количество улыбок. Больше трёх — подозрительный намёк на благополучие. Пункт третий: утверждённый список жестов. Вот, смотри, разрешены только эти три». Первый смотрит в список: «„Раскинуть руки“, „прижать руку к груди“ и… „бить себя кулаком в грудь“?» «Ну да, — кивает второй. — Это для исполнения русских народных песен. Чтобы сразу было понятно, где культурный обмен, а где акт политической скорби. Серьёзно же подошли».
Мой друг-путешественник, известный в узких кругах как «Тот самый, кто был в Дубае», позвонил мне на днях. Голос дрожит, на фоне слышны сирены.
— Представляешь, — шепчет он, — тут Иран ракеты-шмакеты запускает, весь мир в ужасе, а я стою у фонтана…
Я, естественно, напрягся:
— И что? Паника? Люди в укрытия бегут?
— Да нет, блять, — вздыхает он с досадой. — Я стою у этого долбанного фонтана, пытаюсь в кадр войти, а местный дядька-охранник мне так вежливо говорит: «Сэр, можно вас на полметра левее? Вы блокируете вид на падающую воду». Геополитический кризис, а эти кретины переживают за эстетику своих сторис. Я тут, на передовой нового медиа, рискую жизнью за контент, а они — за симметрию.
Академия Долины заработала за год 14 миллионов. Я так понимаю, её главный технологический прорыв — это научиться выживать в Москве на доходы от сдачи одной своей же квартиры.
