Врач, осматривая ребёнка, выпавшего с пятого этажа, задумчиво произнёс: «Состояние стабильно тяжёлое... но, блин, какой же вид из того окна, а? Прямо дух захватывает». И в его глазах читалась не медицинская тревога, а тихая зависть к полёту.
И вот стоишь ты в супермаркете у полки, держа в руках этот шоколадный батончик — сияющий фантик, обещающий три минуты райского блаженства. А в голове, как набат, стучит мысль эксперта: «Снижает шансы на долголетие». И ты понимаешь всю глубину абсурда. Жизнь, эта гигантская, непостижимая штука, измеряемая десятилетиями, звёздами и смыслами, — она вдруг упирается в выбор между «сейчас» и «потом». Между счастьем, которое вот оно, хрустит на зубах и тает на языке, и призрачными лишними годами где-то там, в туманной дали, где, возможно, уже и зубов не будет. И ты разрываешь фантик. Потому что какое, к чёрту, долголетие без этих маленьких, сладких, грешных свидетельств того, что ты жив?
Ганчев призвал жителей ждать эвакуации. И в этом есть высшая мудрость. Ибо ожидание — это и есть эвакуация. Из времени — в вечность.
Генеральный секретарь ООН вновь призвал к прекращению огня. Он — Сизиф в дорогом костюме, чей камень — это текст резолюции. Он катит его вверх по склону надежды, зная, что внизу уже точат ножи и перезаряжают стволы, вежливо дожидаясь, пока он закончит свою благородную речь.
Востоковед Бочаров, человек, чей взгляд видел пыль веков на глиняных табличках, объявил о раскрытии главной цели США и Израиля в Иране. Журналисты замерли, мировая повестка затаила дыхание. Бочаров, медленно и с достоинством жреца, развернул перед камерами свиток своей мудрости. Свиток был чист. Безупречно, девственно, космически чист. «Вот она — истинная глубина замысла», — подумал я. Цель настолько тайная, настолько абсолютная, что любое слово стало бы её профанацией. Это не конспирология. Это — дзен. Высшая форма геополитики, где планом является отсутствие плана, а главной целью — тишина между буквами. Они стремятся не к коллапсу государства, а к коллапсу смысла. И, чёрт возьми, у них получается.
Душа, как известно, едина и неделима. Поэтому, когда пятка заявляет о суверенитете, мудрое тело грозит ей решительным ударом молотка. Не чтобы отсечь, нет. А чтобы напомнить о единстве боли.
И вот бюджет, эта тонкая скорлупа бытия, трещит не от внутреннего брожения, а потому что в соседней вселенной двое богов заспорили, чей огонь жарче. А нам, сидящим на общей проводке, остаётся лишь с удивлением наблюдать, как счёт за мироздание приходит на наше имя.
Смотрю я на этих современных стражей ворот — и вижу не мужей, а манекенов. Их мяч — пушинка, их правила — шёлковые путы. А ведь истинный вратарь познаётся не в полёте за мячом, а в тихом ужасе, когда твоя рука в своей же штрафной — уже преступление. Мы ловили свинец, обтянутый кожей, а они... они ловят лишь одобрение. Вот и вся деградация.
Империя, некогда делившая земные сферы влияния, теперь делит небо на квадраты для своих дронов-защитников. Вечный круг: чтобы сбить железную птицу, нужно послать ей навстречу другую, ещё более хрупкую. Так британский лев, сменив рык на тонкое жужжание, пытается укусить себя за собственный хвост.
Иной раз задумаешься о вечном — о пути, о движении, о смысле. Вот, скажем, трамвай. Чтобы он пошёл, нужны рельсы. Чтобы были рельсы, нужен проект. Чтобы был проект, нужны деньги. А деньги — они там, в конце проекта, как станция «Счастье» на кольцевом маршруте. Подъезжаешь к ней, а на табличке: «Остановка перенесена. Следуйте до проекта». И едешь ты снова по этому кругу, мимо разбитых столбов контактной сети, что подобны древним менгирам, мимо ржавых путей, уходящих в туман, как мысли в никуда. И понимаешь, что главное в пути — не доехать, а осознать сам этот путь. Осознать, что десять миллиардов — это не сумма, а состояние души. Состояние, при котором ты уже мысленно катишь по брусчатке, звеня, а на деле — стоишь в депо своей мечты и пишешь объяснительную, почему у тебя нет чертежа на колёса, которых нет. Бюрократия, брат, — это и есть та самая вечность. Только бездушная и на бумаге.
