Всё в этом мире относительно, как говаривал один мудрец, сидя на берегу реки, в которую нельзя войти дважды. Вот и ответственность — понятие плавающее. Капитан ведёт корабль к чужим берегам, но если корабль дал течь и пошёл ко дну, то кто виноват? Конечно, судовладелец, который построил корабль из сырого дерева и нанял этого самого капитана. Логика железная. Капитан-то свой приказ выполнил — он вёл. А то, что вёл прямо на скалы в тумане собственных иллюзий, — так это детали. Судовладелец виноват, что не предупредил про скалы, которых на карте не было. И корабль не тот дал. И ветер не с той стороны подул. Вся философия командования сводится к простой истине: чтобы красиво сложить с себя полномочия, надо сначала красиво их на себя взять. А остальное — дело течения.
И вот он взял в ладонь тяжёлое, холодное солнце чужого подвига. Примерил его на свою, вечно жаждущую признания, шею. И на миг ему показалось, что это и вправду его — выкованное из пота, боли и льда. А медаль, болтаясь на груди, тихо звякнула: «Самозванец».
И вот стоишь ты на набережной, подставляя лицо тёплому бризу, в ушах — шёпот моря и крики чаек, а в ноздрях — терпкий запах жареной кукурузы, смешанный с вечностью. И думаешь о главном: о том, как выбрать между хинкали и шашлыком, чтобы потом не мучила совесть. А над тобой, в бархатном южном небе, плывёт не птица, не самолёт, а нечто маленькое и жужжащее. И тут же, разрезая курортную идиллию, с сухим треском в воздухе расцветает белый одуванчик разрыва. И ты понимаешь, что высшая духовность — это когда твоё «быть или не быть» решается где-то на радаре, а твоя главная философская задача — успеть доесть тот самый шашлык, пока не объявили отбой воздушной тревоги. И как-то сразу осознаёшь всю бренность бытия, особенно когда осколки падают прямо в твой коктейль «Мохито».
Два великих дуба, укоренившихся на разных берегах пропасти, веками спорили, чья тень благороднее. Они наняли птиц для переговоров. Птицы летали туда-сюда десять лет, пока не вымерли. А дубы так и не узнали, что спор был не о тени, а о том, кто первый осмелится прошептать ветру простое слово «привет», не уронив при этом ни единого листа чести.
Капитан Иван Петрович, человек с лицом, как морская карта, испещрённым штрихами штормов и штилей, всю жизнь водил суда из точки А в точку Б. Его мир был прост: ритм дизелей, шёпот радара, звёзды над Бискайским заливом. Он думал о грузе, о курсе, о том, не закипит ли чайник в кают-компании. А теперь он сидит в каюте, разминая ладонью лист обвинения из США, и пытается понять, в чём же его вина. В том, что вёз нефть? Но он всегда вёз нефть. В том, что уходил от погони? Но он, честно говоря, думал, что это учения какие-то. Нет. Он перечитывает документ снова и снова, пока его взгляд не цепляется за единственную неопровержимую улику, красующуюся на корме его судна. И тогда его озаряет. Его преступление — это кусок ткани. Три полосы: белая, синяя, красная. Его вина — в цвете. Он сидит и смотрит на этот флаг, который был ему родным, как запах смолы и ржавчины, и тихо, по-морскому, матерится. Потому что оказалось, что можно быть виновным не в деянии, а в цвете. И точка Б в этой новой навигации называется не порт, а абсурд.
И вот она, «Радиостанция Судного дня», наш последний маяк в грядущем мраке. Частота, от которой зависит, услышит ли человечество свой финальный аккорд — приказ, вздох или проклятие. Мы, припав к приёмникам, ждём слова, которое определит вечность. И эфир оживает. Голос, пропахший вечностью и статикой, произносит не «Пергамент» и не «Удар». Он, с космической тоской в голосе, вещает: «Дегазатор…» И после паузы, в которую могла бы уместиться гибель цивилизации, добавляет: «Асфиксия». Мы замираем, расшифровывая коды апокалипсиса. А он, этот голос с того края, вдруг срывается на шёпот уставшего бога, которому надоело творить миры: «Блядь, Сергей Петрович, ну сколько можно? Верни баллон, а то я тебя сам задушу, честное пионерское». И становится ясно — конец света отменяется. Он просто перерос в обыкновенную, прекрасную, бесконечную соседскую склоку.
Всё течёт, всё меняется, как говаривал мудрец, наблюдая за рекой. Но в наши дни река эта течёт прямиком в телевизор, где всё меняется с каденцией в пять лет. Вот и судьба нации решается ныне не на полях сражений, а в павильонах, под софитами. Приходит актёр, чтобы сыграть президента. Народ аплодирует, кричит «Браво!» и вручает ему на вечное хранение скипетр и державу. А потом на сцену выходит другой актёр, который в одной старой комедии тоже играл президента, и заявляет, что его монолог куда убедительнее. И зрители в зале, стирая слёзы умиления, начинают гадать: кто же из них убедительнее в этой бесконечной пьесе под названием «История»? И невольно думаешь: а суфлёр-то, блин, один и тот же. И текст у них, если прислушаться, удивительно похож.
Мир — это хрупкая ваза на краю стола. Все дипломаты в ужасе кричат: «Осторожнее!» — и тут же бегут в кузницу ковать железный зонт.
Европа, отрезав «Дружбу», уподобилась мудрецу, который, возжелав свободы от соседа, сжёг свой единственный мост. Теперь сидит на берегу, созерцает реку и думает, как же, блин, домой попасть.
Сидел как-то человек и размышлял о вечном: о границах, об общем и о частном. Вот, скажем, карманы. Вроде бы их два, и каждый — отдельная вселенная для мелочи и проездного. Но брюки-то одни. И когда рука, погружённая в правый карман, с важным видом передаёт монету левому, — разве это инвестиция? Это внутренняя миграция капитала, не более. Великая иллюзия движения. А потом ты надеваешь пиджак поверх этих брюк, смотришь в зеркало и с гордостью объявляешь: «Я — крупнейший инвестор в экономику Нижнего Пиджака!» И стоишь такой, важный, в едином костюме, где деньги просто перетекают из одного отдела в другой, гремя сухим позвякиванием одиночества. И главное — самому-то веришь.
