Пошли с подругой на эту вашу выставку в Царском Селе. Там, где платья крестьянок и бальные наряды аристократок висят рядом. Смотрю я на вышиванку, потёртую, скромную, вся жизнь в ней — пахать, рожать, сено метать. А рядом — шелковое платье внучки того мужика, который Аляску продал. И оба наряда — в этих гермовых позолоченных залах с хрусталём.
И я стою и думаю: блин, вот она, женская солидарность сквозь века. Одна баба в своём золоте землю ковыряла, а другая в своём золоте исторические территории продавала. А теперь мы обе, в джинсах и с айфонами, на них смотрим и одинаково чувствуем себя нищими. Искусство объединяет, ёб твою мать.
Мой парень на прошлой неделе заявил, что полностью исключил из своей жизни бывшую. Гордо так, с чувством выполненного долга. Я, дура, обрадовалась, цветы ему купила. А вчера захожу к нему — а он сидит, листает её инстаграм. «Что делаешь?» — спрашиваю. «А? — говорит. — Да так, уменьшаю эмоциональную зависимость». Ну всё, ясно. Это как заявить, что бросил курить, а сам докуриваешь последнюю пачку из заначки. Только пачка-то — это пять лет совместных фото, а пепельница — его разбитое сердце, которое он, сука, мне на ковёр вытряхивает.
Вчера сижу в маршрутке, а рядом парень с учебником «Русский язык для начинающих». Листает, потеет. Я, как сердобольный, спрашиваю: «Сложно?». Он кивает: «Очень. Падежи...». «Падежи», — поправляю я. «Спасибо, — говорит. — А я недавно курс по социальной адаптации закончил, сертификат получил». Я так понимаю, главный навык социальной адаптации у нас — это умение получать сертификаты. А язык... Ну, вы как-нибудь сами адаптируйтесь к его отсутствию. Главное — бумажка, что вы адаптированы. Всё как у людей.
Я тоже так умею. Муж наорал, я надулась, а потом заявила, что нанесу сокрушительный ответный удар... когда закончу мыть посуду, которую он разбил во время ссоры.
Сидим с подругой, читаем новость про тюбинг и машину. Ужас, конечно. И там следователи пишут: «Родители обязаны исключить любую ситуацию, способную привести к гибели ребенка». Я смотрю на неё, она на меня.
— Ну что, — говорю, — исключаем?
— Исключаем, — кивает она.
Я отбираю у её трёхлетнего сына ножницы, которыми он пытался подстричь кота. Она прячет от меня свой паспорт, потому что вчера я вслух размышляла, как бы его «случайно» потерять перед поездкой к её родителям. Мы молча выливаем в раковину её вино, потому что вчера она сказала: «Жить вообще вредно». А потом до нас доходит.
— Слушай, — шепчу я, — а как вообще *зачать* ребёнка, не создавая ситуаций, способных привести к его гибели? Это ж надо исключить саму жизнь, блин. Получается, самые ответственные родители — это те, кто… просто не родители.
Она задумалась, потом пошла и вернула мне паспорт. Мол, риски надо минимизировать.
Мой бывший с таким же авторитетом заявил, что он — лучший мужчина в моей жизни. На основании сухой статистики: третий по счёту.
Встретила на улице окровавленного ребёнка. Рука сама потянулась не к телефону, чтобы вызвать «скорую», а к камере — надо же историю для сторис снять, а то день прошёл зря.
Мой друг-хирург вернулся из командировки. Сидим, пьём вино, а у него трясётся рука. Я думаю — ПТСР, кошмары, всё дела. Спрашиваю: «Слушай, как там, страшно было?» Он вздыхает: «Представь, оперируешь, над головой свистит, земля ходуном ходит, а ты со скальпелем у какой-нибудь артерии стоишь». Говорю: «Ужас. И о чём думаешь в такой момент?» Он делает глоток, смотрит в пустоту и выдаёт: «Думаю, блядь, лишь бы почерк в отчёте не дрогнул. Потом начальник смотреть будет — опять придерётся, что «а» от «о» не разобрать. Один раз из-за закорючки мне целую объяснительную писать пришлось, пока вокруг рвались снаряды». Вот так. Рискуешь жизнью, спасаешь жизни, а главный страх — что какой-то мудак в кабинете красной ручкой на твоей идеальной полевой аппендэктомии напишет: «Неразборчиво. Переделать».
Мой муж неделю выживал в походе с палаткой, дождём и комарами. Вернулся и заявил, что теперь он закалён и готов к самому страшному — к отпуску с моей мамой.
Узнала, что на Олимпиаде спортсменам готовят по 12 тысяч кусков пиццы в день. Всё встало на свои места. Теперь я знаю, за какое золото они на самом деле борются — за последний кусок «Маргариты» в буфете.
