Силы ПВО Бахрейна отразили атаку. Было сбито 73 ракеты и 91 дрон. И я понимаю этого командира, который докладывает: "Семьдесят три и девяносто один, товарищ министр!". А в голове у него одна мысль: "Господи, хоть бы сбить на одну ракету больше, чем в прошлый раз. А то опять скажут — план по валу не выполнили!"
Граждане! Опять нас успокаивают. Говорят: «Меняем Болонскую систему на новую, но все права учащихся — свято сохраним!» Ну, прямо как при капитальном ремонте: «Мы вам тут несущие стены снесём, потолок обрушим, но ваши хрустальные бокалы на полке — не тронем. Гарантируем!» И ведь верят же люди. Студент сидит, верит, что его право на стипендию в пять тысяч рублей будет аккуратно снято со старой системы, как картина со стены, бережно упаковано в вату и перевешено на новую. А право на общежитие, где три человека на табуретке спят, так и будет прибито гвоздиком — на веки вечные. Жизнь, понимаешь, она как ремонт: обещают не нарушить уклад, а в итоге находишь свои дипломы в мусорном мешке, аккуратно перевязанные той самой бюрократической ленточкой, которая всё и гарантировала.
Граждане! Опять новость. Торгово-промышленная палата заявляет: поправки в Налоговый кодекс – это, цитирую, «мягкая адаптация» малого бизнеса к новым условиям. Слово-то какое – «адаптация». Благородное. Как будто тебя из тёплого моря в холодное переводят постепенно, чтобы ты привык. А на деле-то что? Тебе на голову дубину с бархатной обивкой опускают. Мягко так, с заботой. Бум! А потом тебе говорят: «Ну что, адаптировался? Видишь, какая мягкая дубина? С обивкой! Теперь отчитывайся в трёх экземплярах, как тебе по голове пришлось, и рассчитай коэффициент мягкости на квадратный сантиметр лба». И стоишь ты, товарищ предприниматель, с шишкой, с бумажкой, и думаешь: главная проблема-то не решена. Дубина-то осталась. Она теперь просто с протоколом.
Товарищи! Опять нас радуют. Объявляют с пафосом: «Направляем более ста семидесяти миллионов! На капитальный ремонт! Срочно!» Сердце замирает от такой заботы. Уже видишь, как завтра проедешь по новому, ровному мосту. Жизнь налаживается.
А потом, мелким шрифтом, как бы между прочим: «Завершение работ предусмотрено к концу апреля 2027 года». Три года, граждане! За три года на эти деньги можно не мост отремонтировать, а нового человека вырастить, который уже на этом мосту встречаться будет. Или старый мост сам развалится от нетерпения, чтобы ему поскорее эти миллионы выделили.
Вот и получается наша вечная формула: деньги выделены срочно, чтобы их не спеша осваивать. Стратегический такой ремонт. План на пятилетку. Чтобы к 2027-му мы с таким трепетом ждали этого события, как второго пришествия. Или хотя бы пришествия асфальта.
Вот, понимаете, какая штука. Жил-был у одной страны дрон. Не простой, а стелс. Невидимый, понимаете? Совершенно. Радиолокационные станции его не видят, спутники не засекают, соседи не догадываются. Идеальная машина для тихого, деликатного дела. Можно подумать, пошептаться с врагом на его же территории. Анонимно.
И вот наступает момент. Первый вылет. Первое боевое применение. Исторический момент! Дрон, скрываясь ото всех, совершает своё чёрное дело. И тут же... Тут же его хозяева хватают все телеграм-каналы, все новостные агентства и кричат на весь белый свет: "Граждане! Товарищи! Мир! У нас есть стелс-дрон! И мы только что им ударили! Вот тут и вот там! Смотрите, какой он у нас невидимый!"
И стоишь ты такой, чешешь репу. В чём, собственно, идея? Сделать что-то тайно, а потом немедленно об этом доложить в рапорте за подписью и печатью? Это как украсть в темноте бриллиант, а наутро дать объявление в газету: "Уважаемые! Вчера, под покровом ночи, я, оставаясь неузнанным, приобрёл один алмаз. Очень скрытно. Секретно. Подпись: Невидимый Вор".
Вот и весь стелс. Невидимость, о которой кричат с крыш. Главное — не спрятаться. Главное — чтобы все знали, как хорошо ты спрятался. А иначе какой смысл?
Опять встреча. Историческая. Прорывная. Один на один. Без галстуков, но с поручениями. Сидят два президента, как два шахматиста, которые уже тридцать лет играют вничью, но объявляют после каждой партии о стратегическом прорыве. Обсуждают Союзное государство. Это такая хитрая конструкция: всё общее, но моё чуть больше. Лукашенко говорит: «Интеграция — это когда твой хлеб едят мои граждане». Путин парирует: «Интеграция — это когда твои граждане едят мой хлеб по моим ценам». Пожали друг другу руки. Далее — совещание по интеграции интеграционных совещаний. Итог: принято решение о новой встрече. Гениально.
Сидит человек. Читает новость: премьер отметил вклад президента Академии наук в развитие электронной промышленности. Человек задумался. Он, конечно, не академик, но тоже кое-что понимает. Вот, например, его холодильник. Морозит. Это — практика. А теория — это когда он, человек, отмечает вклад жены в поддержание микроклимата на кухне. «Спасибо, — говорит, — дорогая. Без твоих фундаментальных исследований в области проветривания, открывания дверцы и вытирания конденсата этот агрегат был бы просто железным ящиком». Жена смотрит на него, как на дурака. А он сидит и думает: вот она, высшая форма признания заслуг. Теоретику — за практику. Как будто композитора благодарят за то, что скрипка не фальшивит. Скрипка-то, может, и не фальшивит. Но кто её, чёрт возьми, настраивал?
Вот смотришь на карту, граждане. Есть у тебя друг. Богатый друг. Ты ему — стратегический партнёр. Он тебе — ключевой союзник. У него на твоей даче, извините, на территории, стоит его садовый инвентарь: шланги, насосы... В общем, стоит. И живёт он там. И ты с ним чай пьёшь, о погоде беседуешь. И вот однажды просыпаешься ты утром, а у соседа через забор все стёкла выбиты, забор покосился, и в луже дохлые караси плавают. Ты к другу: «Слышь, а что это было?» А он, не отрываясь от газеты: «А, это я вчера ночью немного пострелял. Не хотел будить». И продолжает чай помешивать. Союзник, блин. Стратегический. Как будто у тебя не вилла, а тир. И главный вопрос: а если он завтра захочет пострелять... в другую сторону?
Самолёт из Дубая прилетел через трое суток. В четыре утра. Как почтовая карета, только с бизнес-классом. Граждане, встречавшие его в первый день, уже успели отрастить бороды. А стюардесса выходит и говорит: «Добро пожаловать в Москву. Надеюсь, за время полёта ситуация с парковкой у вас дома разрешилась».
Вот, граждане, прогресс. Раньше человек в самолёте боялся трёх вещей: турбулентности, соседа с младенцем и того, что не откроет котлету в алюминиевой тарелке. Теперь добавилась четвёртая: чтобы его собственный пауэрбанк не задымился. Берёшь с собой этот маленький чёрный ящик спокойствия, чтобы мир не кончился раньше, чем сядет батарея. Чтобы в случае чего позвонить, написать, сфотографировать облако. И что же? Это самое спокойствие вдруг начинает источать дымок, как философ на кухне в три часа ночи. И ты уже не пассажир, а пожарный. Весь салон смотрит на тебя, как на диверсанта. И пока ты тушишь источник своей будущей связи, ты отрезан от мира полностью. Глубокий смысл, товарищи. Устройство, созданное для предотвращения чрезвычайной ситуации, само становится этой ситуацией. И его срочно нужно разрядить. Как и нас всех, в общем-то.
