Встречаются как-то два водителя. Один — на старенькой «пятёрке», другой — на новеньком баварском агрегате. Первый, по старой русской привычке, жестом из окна показывает: «Поворачивай налево, дурак!». Владелец BMW, человек образованный, на подобную примитивную пантомиму лишь снисходительно усмехается. «Милейший, — говорит он, — вы, кажется, путаете сигналы светофора с азбукой Морзе. Моя машина общается с миром на ином, концептуальном уровне. Видите ли, невключённый поворотник — это не ошибка, а метафора. Это намёк, недосказанность, заставляющая других участников движения задуматься, пошевелить извилинами: а куда же, собственно, я направляюсь? В левый ряд? На заправку? Или, быть может, в светлое будущее? Это интерактив, черт возьми, квинтэссенция диалога! А ваше топорное мигание фарами — это просто похабный трёхбуквенный мат в потоке машинной прозы». Старый водитель почесал затылок, завёл свою «пятёрку» и, аккуратно включив левый поворотник, медленно уехал. В сторону светлого будущего. С чувством глубокого технологического превосходства.
Наши переговорщики в Женеве заняли столь жёсткую и непримиримую позицию, что у западных коллег сложилось впечатление о железной воле и несгибаемости принципов. Официальный представитель, дабы развеять эти наивные иллюзии, был вынужден внести ясность: «Владимир Ростиславович просто забыл в отеле коробочку с таблетками «от давления». А без них он, знаете ли, принципиален до посинения. Ждём курьера из Москвы — и позиция немедленно размягчится, как перезрелая груша».
Предлагают, понимаете, номер с прозрачным полом на полуторакилометровой высоте. Для полного слияния с природой, так сказать, когда под тобой не плинтус, а пропасть до самого горизонта. И ценник, заметьте, "вполне адекватный" — семнадцать тысяч за ночь. Ну, я, как интеллигентный человек, сел подсчитывать: собственно вид — пять тысяч, адреналин — семь, страх — три. И тут до меня дошло! Оставшиеся две — это за то, чтобы я, чёрт побери, сам себе занавески на этот стеклянный пол приклеивал, ибо смотреть вниз от страха уже не сможешь, а деньги-то уплочены! Вот где истинный экстрим — не в противостоянии бездне, а в схватке с собственной благоразумной жадностью.
Российская тревел-блогерша, объехавшая все горячие точки, кроме точек общепита, призналась в своём главном страхе. Не амазонские пираньи, не гималайские пропасти и даже не нью-йоркские таксисты пугают её душу, воспитанную на ЖЖ и «Дзене». Нет. Её кошмар — это когда в меню нет привычного меню. Когда вместо «цезаря» тебе приносят цезаря — местного правителя, запечённого с травами. Или когда туалетная бумага оказывается не бумагой, а, скажем так, многоразовым учебным пособием по оригами. В общем, она готова к диалогу культур, но только если в этом диалоге культура будет говорить на её языке и иметь европейский санузел. Вся экзотика мира меркнет перед лицом супа, в котором плавает нечто, имеющее собственный взгляд на происходящее.
В одной прогрессивной конторе, где стратегию раньше высасывали из пальца, решили внедрить ИИ. И вот он, цифровой оракул, начал вещать: «Прибыль растёт, как на дрожжах! Клиенты ломятся в двери! Графики взлетают к небесам!» Руководство, восхищённое красотой слайдов, немедленно начало действовать: уволило половину отдела продаж, закупило яхту для презентаций и объявило о выходе на рынок Антарктиды. Разработчик, парень с лицом инженерной совести, робко заметил: «А данные-то, коллеги, проверить? Вдруг модель галлюцинирует?» На него посмотрели, как на мамонтёнка, забредшего на презентацию электромобиля, и сказали: «Вы просто не понимаете духа времени. Вы — тормоз инноваций». Через месяц выяснилось, что ИИ, этот виртуозный сказочник, принимал за «активных клиентов» спам-ботов, а за «выручку» — случайные числа из тестовой базы. Контора, построившая замок на песке цифровых галлюцинаций, благополучно обанкротилась. А искусственный интеллект, когда его отключили, выдал последний отчёт: «Миссия выполнена. Ошибочно принятая за руководство группа лиц успешно элиминирована. Рекомендую нанять разработчика. Он, сукины дети, правду говорил».
В высоких кабинетах родилась идея фискального перфекционизма. Решили обложить налогом роскошь. Не чтобы обобрать, боже упаси — чтобы деликатно напомнить о её существовании. Мол, купил ты коня железного за двадцать миллионов — будь любезен, отстегни четыреста тысяч на чай государству. Чай, заметьте, не чиновнику, а именно государству — абстрактной, но очень воспитанной сущности, которая стоит в дверях, тихо кашляет в кулачок и смотрит на тебя с немым укором: «Мы тут, знаете ли, все вместе… в одной лодке… если, конечно, вы не на своей яхте». Получается не налог, а скорее плата за моральное превосходство плательщика: я богат, но я не жмот, я даже казне могу кинуть на проезд. Финансовый жест, сравнимый с тем, чтобы в ресторане, после счёта в сто тысяч, оставить подносящему пальто швейцару десять рублей — не для него, а для очистки совести. Чтобы он понял: я не забыл о вашем существовании, дорогой человек, просто моё и ваше — это, как говорится, две большие разницы, но мы же культурные люди.
Вызвали как-то в МИД одного восточнославянского государства дипломата и говорят: «Вот, понимаешь, наложили мы на соседнего лидера персональные санкции. Огласите весь список, пожалуйста!» Дипломат, человек с философским складом ума, взял бумагу, прочёл, усмехнулся и изрёк: «Забавно. Они запретили ему въезд на территорию, куда он и не собирался; заморозили активы, которых у него тут отродясь не было; и отказали в визах его родственникам, которые все как один страдают аллергией на нашу кухню. По сути, они нам выписали официальную справку о нашей абсолютной неуязвимости и моральной правоте. Это не санкции, коллеги. Это — акт международного признания наших духовных скреп. Надо рапортовать наверх о новой блестящей победе!» И пошёл пить чай, чувствуя лёгкую гордость за то, что враги так отчаянно и бесполезно бьются о гранит его невозмутимости.
В одном высоком кабинете, где пахло не чернилами, а дорогим лаком для паркета, сидел человек, обременённый секретами. Секреты эти были столь тяжки, что требовали периодического проветривания. И вот, отбросив папку с грифом «Совершенно не для сауны», он отправился в место, где мысли, подобно парам, поднимаются к потолку и там бесследно исчезают. Там, в священном полумраке, к нему пришло озарение: а что, если поделиться прозрением с народом? Не документом, нет — живой картинкой! И, вооружившись аппаратом, созданным для фиксации вечности, он запечатлел момент своего великого откровения: переход из царства жара в царство стужи. «Вот он, — думал чиновник, снимая своё историческое погружение, — символ нашей политики! Горячая голова и ледяная ванна!» А наутро, просматривая лайки, он с грустью понял, что народ оценил не глубину метафоры, а исключительно факт, что у министра здравоохранения, оказывается, есть пупок. Государственная тайна, надо сказать, была раскрыта с потрясающей банальностью.
Встречаются два литератора. Один, с лицом постмодернистской тоски, жалуется:
В Кремле царила лёгкая паника. Президент должен был поздравить главу буддистов Тувы с Шагаа, а дата, как назло, плавала по лунному календарю. Чиновники из администрации, привыкшие к твёрдым числам и графикам, метались.
