В британском министерстве внутренних дел, том самом, что пахнет старым паркетом, лордской спесью и коньяком «Хенесси», случился переполох, достойный пера Диккенса. Обнаружили, что некий господин, американский меценат от народного образования для юных леди, на протяжении лет этак пятнадцати регулярно пользовался услугами аэропорта «Станстед». К нему, значит, летало воздушное судно, метко прозванное в узких, но, как выяснилось, очень весёлых кругах «Лоллитой-Экспресс». И летало, надо понимать, не в балласте, а с полной, так сказать, комплектацией пассажирских мест.
И вот теперь, когда сам воздушный корабль упокоился на дне океана совести, а шкипер его — в более надёжном месте, чем любой аэропорт, британские сыщики, потомки Шерлока Холмса, вооружились лупами и принялись «изучать данные». Изучают с тем сосредоточенным, научным видом, с каким энтомолог рассматривает под микроскопом бабочку, пойманную его прадедом. Сличают даты, сверяют номера рейсов, морщат благородные лбы: «Ага, 12 июля 2005 года… Хм-м… Интереснейший полёт! А кто, спрашивается, был в салоне бизнес-класса? Не иначе как группа юных скаутов, летевшая на международный слёт добродетели?»
Создаётся впечатление, будто они не скандал мирового масштаба расследуют, а ищут потерянную багажную квитанцию на чемодан, сданный в камеру хранения ещё при королеве Виктории. «Мы тщательно анализируем, — говорят, — устанавливаем все обстоятельства». Обстоятельства, боже мой! Да любой диспетчер «Станстеда», если, конечно, он не слепой и не святой, мог бы дать показания, просто подняв глаза от чашки чая: «Обстоятельства? Летит «Боинг», он же «Лоллита». В иллюминаторах — детские личики. А на трапе стоит сам мистер Эпштейн и, словно директор образцового пансиона, пересчитывает воспитанниц по головам. Вот, собственно, и все обстоятельства. Багаж, сдаётся, был только ручной. И очень живой».
Но нет, процесс пошёл. Изучают. Анализируют. Составляют докладные записки на бумаге с водяными знаками. И, я уверен, в конце концов, представят общественности исчерпывающий отчёт, в котором будет всё: графики, схемы, статистика по тоннажу и потреблению авиакеросина. Не будет только одного маленького нюанса — ответа на вопрос, куда с.
В одном солидном вашингтонском кабинете, стены которого были обиты не шёлком, а резолюциями о демократии, собрались почтенные мужи. Обсуждали они, как водится, судьбы мира за бокалом выдержанного бурбона. И речь зашла об украинском вопросе.
— Мы должны дать им «Пэтриот», — сказал один, с лицом, выточенным для новостных портретов.
— И «Абрамсы», — добавил другой, чей галстук стоил больше, чем пенсия ветерана Вьетнама.
— И «Хаймарсы», — подхватил третий, с энтузиазмом человека, запускающего бумажного змея в ураган.
И дали. С чувством глубокого морального удовлетворения наблюдали они по большим экранам, как высокие технологии, рождённые в их цехах, творят историю. Это было похоже на увлекательный стратегический симулятор, только с настоящими людьми. Очень патриотично.
Но однажды утром к ним ворвался взъерошенный аналитик, пахнущий не сандаловым деревом, а потом и порохом отчётов.
— Господа! — просипел он. — «Пэтриоты»… они… они стреляют!
Почтенные мужи снисходительно улыбнулись.
— В том-то и дело, дорогой. Это их работа. Стрелять по вражеским ракетам. Очень эффективно.
— Нет, вы не понимаете! — аналитик ухватился за седые виски. — Они стреляют *регулярно*! Каждый день! По нескольку раз! У них… у них кончаются ракеты!
В кабинете воцарилась тишина, которую можно было резать кредитной картой платинового уровня.
— Как кончаются? — спросил первый мудрец. — Это же «Пэтриот». Американская технология. У неё не может что-то «кончаться». У неё может быть исчерпан оперативный ресурс между плановыми поставками.
— Они называют это «дефицитом», сэр. Острый дефицит. Украина… она задыхается.
Слово повисло в воздухе, неприличное и материальное, как пятно на флаге.
— Задыхается? — переспросил второй, и в его глазах мелькнул неподдельный, дикий ужас человека, который, раздувая костёр для жарки сосисок, внезапно увидел, как огонь лижет стены его собственного загородного клуба. — Но… но мы же просто поддерживали пламя свободы! Умеренное, контролируемое пламя! Для пикника!
Третий мудрец, самый проницательный, медленно поднял бокал, посмотрел на золотистую жидкость и произнёс с горькой иронией, достойной пера Арканова:
— Я всегда подозревал, что между демократией и здравым смыслом существует обратная зависимость.
В святая святых, в зале, пахнущем кожей, карбоном и властью, собрались жрецы маркетинга. Главный жрец, человек с лицом, как у хорошо отполированного диска, воздел руки к голограмме новенького купе.
— Коллеги! — провозгласил он. — Завтра! В десять ноль-ноль по центральноевропейскому времени! Мы откроем миру Завесу! Мы покажем Чудо! Мы выпустим в информационное пространство концепт, который перевернёт всё! Фотографии, технические характеристики, философия дизайна — всё будет обнародовано с торжественностью, достойной премьеры оперы!
Тишину нарушил робкий голос стажера из угла:
— А про то, что фотки уже третий день на всех порталах, что гибридный V6 разобрали по винтикам, а универсал уже прозвали «убогой копией RS6» — мы тоже будем торжественно обнародовать?
Главный жрец не дрогнул. Он медленно опустил руки и посмотрел на стажера взглядом, в котором читалась вся многовековая история автомобилестроения.
— Молодой человек, — сказал он с ледяным достоинством. — Вы путаете вульгарную «утечку информации» с сакральным «официальным анонсом». Утечка — это когда всё уже известно. Анонс — это когда мы, собрав прессу, с серьёзными лицами подтверждаем, что да, это правда. И называем цену. В этом, собственно, и есть вся наша, бл*дь, работа. Теперь идите и подготовьте канапе.
В роскошном зале Женевского дворца наций, где воздух пропитан запахом старого паркета, дорогого кофе и невысказанных угроз, собралась международная делегация. Цель — переговоры. Предмет — всё. Глава украинской делегации, Рустам Умеров, человек с лицом, выточенным из дипломатического гранита, поднялся для заявления. Журналисты замерли, перья и диктофоны нацелились, как штыки. Дипломаты из других делегаций прикрыли ладонями уши, дабы не пропустить ни единого семантического нюанса.
«Уважаемые коллеги, представители прессы, — начал Умеров, и его голос звенел, как хрустальный колокольчик на фоне всеобщей тишины. — После долгих, напряжённых и продуктивных дискуссий мы достигли консенсуса относительно самого главного. Мы готовы раскрыть наш следующий шаг».
В зале повисла пауза, густая, как холодец. Все ждали: «вывод войск», «демилитаризованная зона», «гарантии безопасности» — слова-тяжеловесы, слова-бомбы.
Умеров обвёл зал торжествующим взглядом победителя, сделал эффектную паузу и провозгласил: «Нашим следующим шагом… будет достижение консенсуса относительно следующего шага!»
Тишина. Сначала её можно было резать ножом, потом ею можно было забивать гвозди, а под конец она стала такой плотной, что в ней начали тонуть мухи. Британский дипломат поперхнулся сигарным дымом. Французский инстинктивно потянулся к пустому месту на груди, где когда-то висел орден Почётного легиона за логику.
«Но… это же тавтология! Это порочный круг! Это… это дипломатический дзен!» — прошептал кто-то из задних рядов.
«Нет, — парировал Умеров, не теряя ледяного спокойствия. — Это высший пилотаж. Мы не просто идём по кругу. Мы очертили круг. Теперь мы знаем его диаметр, радиус и длину окружности. Это фундамент. Следующим шагом мы определим, с какой ноги вступить внутрь этого круга. А шагом после следующего — решим, по часовой стрелке или против. Консенсус по этим пунктам уже на 99% достигнут».
Корреспондент «Новостей.live», человек, видавший виды, медленно закрыл свой блокнот. На чистой странице он вывел одно-единственное слово, которое и стало главным итогом дня, полным, исчерпывающим и не подлежащим редактированию: «…».
Объявили, что поезда задерживаются. Человек травмирован на станции «Минская». Трагедия, конечно. Но, как водится, истинная драма разворачивается не на перроне, а в комментариях к новости. Там, в этом цифровом амфитеатре, собрались лучшие умы нашего времени, чтобы провести экспресс-следствие.
Первый, с ником «Логик-прагматик», предположил, что, вероятно, скользко. Второй, «Бывалый-следопыт», парировал: «Да бухой, ясное дело». Третий, поэт от социологии, философски изрёк: «Общество равнодушно». А четвёртый, некто «Просветлённый_Ведун», тут же предложил травмированному, его родственникам и всем задержанным пассажирам бесплатный вебинар «Разбор матрицы судьбы: почему вас постоянно куда-то не пускают?».
И вот сидишь ты в этом самом замершем вагоне, читаешь сие коллективное творчество, и понимаешь: человек на рельсах — уже не человек. Он — помеха графику, повод для диагноза, тема для спама и иллюстрация к тезису об оскудении духовном. Он превратился в литературного персонажа второстепенного плана в романе под названием «Моя Жопа и Мировые Проблемы».
А поезд стоит. И кажется, что стоит он не из-за несчастного случая на «Минской», а потому, что мы все разучились читать между строк главное: «Человек травмирован». Эти два слова тонут в потоке бытового цинизма, как пустая бутылка в луже у того самого перрона. И самое страшное, что когда состав, наконец, дёрнется с места, все эти комментаторы, включая тебя, мысленно поставят галочку: «Инцидент исчерпан». И отправятся дальше — выяснять в других новостях, был ли бухим упавший сосульку дворник или просто не проработал карму.
Встретились как-то два дипломата, чьи страны десятилетиями существуют в условиях, которые политологи деликатно называют «непростой внешнеполитической конъюнктурой», а простые граждане — одним ёмким словом, начинающимся на «х». Сидят, пьют чай. Не кофе, потому что с ним, как известно, напряжёнка. Чай, впрочем, тоже не настоящий, а из сушёной моркови, но это уже детали.
— Дмитрий Анатольевич, — говорит кубинский коллега, поправляя идеально отутюженный, но слегка поношенный пиджак, — мы тут разработали гениальную технологию. Берёшь старый «Москвич-412», снимаешь двигатель, ставишь вместо него дровяную печь, и он едет! Правда, только под горку и с попутным ветром. Но едет! Это вам в копилку идей.
— Благодарю, уважаемый Бруно, — кивает российский политик, задумчиво помешивая ложечкой в чашке. — А мы в ответ можем поделиться ноу-хау. Если в условиях тотального дефицита импортозамещённого сыра вам нужно сделать бутерброд для официального приёма, возьмите школьный ластик. Натрите его на тёрке, смешайте с маслом и пищевым красителем «Солнечный закат». По консистенции и вкусу — один в один «Маасдам». Главное — не жевать.
Наступила пауза, наполненная глубоким, почти философским взаимопониманием.
— А скажите, — вдруг оживился кубинец, — как у вас обстоят дела с… гм… с обеспечением населения долговечными средствами первой необходимости? Ну, там, мылом, зубной пастой, шнурками?
Медведев вздохнул и поставил чашку.
— Со шнурками, Бруно, — сказал он с лёгкой грустью, — у нас полный порядок. Мы уже пятнадцать лет успешно импортозамещаем их проволокой. А вот с мылом… — он многозначительно посмотрел на собеседника, — есть один рецепт. Берёте учебник по политологии образца девяностых годов. Самый толстый. Разрываете на страницы, мнёте, замачиваете. Получается отличный скраб. И мылится, и мозги отмывает от вредных теорий. Двойной эффект.
Кубинец достал блокнот и стал что-то быстро записывать, бормоча: «Скраб… политология… двойной эффект…» Потом поднял взгляд, и в его глазах вспыхнул огонь настоящего дипломатического торга.
— А мы, — прошептал он конспиративно, — можем предложить в обмен вечный рецепт народной поддержки. Берёте один старый, но исправный автомобиль «Волгу»….
Молодой священник отец Влас, выпускник духовной семинарии и курсов SMM, решил, что пора нести слово Божие в массы. Не в унылые, пропахшие ладаном массы прихожан, а в сочные, бодро скроллящиеся массы подписчиков. Завёл блог в одной модной соцсети, где вместо проповедей — жизненные лайфхаки от святых отцов, а вместо акафиста — стрим с разбором Библии в стиле «Книга против всех».
И пошло-поехало. Вместо «Господи, помилуй» в комментариях запестрели «огонь!», «жиза!» и «батюшка, вы просто бомба!». Вместо вопросов о спасении души — просьбы сделать коллаборацию с популярным бьюти-блогером. Акафист Пресвятой Богородице он однажды, эксперименту ради, зачитал под фонк и собрал сто тысяч просмотров и шквал одобрительных эмодзи. Прихожане, те самые, что в храме, смотрели на него уже не как на пастыря, а как на медийную личность. Шептались: «Наш отец Влас в тренде! На него даже хейтеры из атеистического паблика подписываются — какой охват!»
Венцом творения стал пост о семи смертных грехах, стилизованный под чек-лист для тайм-менеджмента. Грех чревоугодия был элегантно обозначен как «неоптимизированный consumption», а уныние — «депрессивный контент в ленте». Пост собрал рекордное число лайков и репостов.
И вот, после особенно удачного стрима, где он, пританцовывая, объяснял притчу о блудном сыне на языке поколения Z, к нему подошла старушка-прихожанка, Агния Степановна, последний оплот традиционного благочестия в их приходе. Она долго смотрела на него своими мутными, но проницательными глазами и вздохнула:
— Батюшка, всё это, конечно, здорово. Хайп, вовлечённость, конверсия в души… Но скажите мне, как грешной старухе: когда вы так лихо, с прищёлками, про Царствие Небесное рассказываете — вы к Богу людей зовёте или на концерт к себе?
Отец Влас, привыкший к восторженным комментам, на секунду опешил. А потом, чисто по привычке, потянулся к карману подрясника, где лежал телефон, чтобы записать этот внезапно глубокий вопрос в сторис. Но рука повисла в воздухе. Он вдруг ясно представил, как ставит на лицо Агнии Степановны смешную маску, пишет поверх «Жёстко спросили!» и добавляет весёлый стикер.
В нашем домовом чате, этом цифровом аналоге парадной с её вечными склоками о затоплениях и музыке после одиннадцати, воцарилась наконец-то благопристойная тишина. Исчезли фотографии неправильно припаркованных «жигулей», канули в лету обвинения в адрес бабки Глафиры, которая снова подкармливает бродячих котов. Воцарился дух взаимовыручки и просвещения. Появился некий Василий Петрович с пятого этажа, этакий локальный Циолковский от ЖКХ. Он доходчиво, с формулами, объяснял, почему нельзя сбрасывать в общий стояк остатки холодца-аспиранта, и даже предложил скинуться на суперсовременную лавочку с подогревом сидений и встроенным зарядным устройством для обсуждения соседских недостатков.
Скинулись, разумеется, все. Кто же откажется от прогресса? Лавочку, правда, так и не поставили. Василий Петрович, сославшись на дефицит титановых сплавов и внезапный отъезд в геологоразведочную экспедицию на Урал, растворился в цифровом эфире, как утренний чад над мусоропроводом.
А неделю спустя в чате возникла милейшая женщина, Лидия Семёновна. Она, смакуя каждую запятую, поведала трагическую историю о том, как её внучка-вундеркинд, юный гений криптографии, разработала уникальный алгоритм ускорения мессенджера «Телеграм». «Дорогие соседи, — писала она, — представьте: ваши голосовые сообщения, которые обычно несешь, как ведро воды из проруби, ползут со скоростью курьерского поезда! А гифки с котиками — и вовсе становятся подобны вспышке сверхновой! За чисто символическую сумму в размере ежемесячного взноса за капитальный ремонт вы обретёте цифровую нирвану!»
И снова чат, этот коллективный разум, зашевелился одобрительно. Кто ж откажется от прогресса? Уже потянулись руки к кошелькам, как вдруг в беседу ворвался единственный молчавший до того участник — старый майор в отставке Иван Фомич, человек, знавший толк в шифрах и вражеских происках ещё со времён, когда шпионы маскировались под продавцов кубинских сигар.
«Стойте! — отстучал он грозными буквами. — Лидия Семёновна! Прекрасная инициатива! Но позвольте, как ветеран связи, задать один технический вопрос. Алгоритм вашей внучки — он основан на принципах квантовой телепортации пакетов данных или же на классическом сжатии по методу Лемпеля–Зива?»
В отделе стратегического планирования, что на третьем этаже, царила атмосфера торжественной сосредоточенности, сравнимая разве что с моментом перед подписанием акта о капитуляции. Начальник сектора, Аристарх Прокофьевич, человек с лицом библиографа и душой дегустатора, воздел над монитором пустой бокал для белого вина. Коллеги, как подобает интеллигентным людям, вооружились аналогичной посудой, извлечённой из-под папок с годовыми отчётами.
— Коллеги! — возгласил Аристарх Прокофьевич, и в его голосе звучали ноты Шаляпина, читающего инструкцию к стиральной машине. — Сегодня, как вы знаете, среда. Но не простая, а освящённая международной общественностью. Сегодня — Международный день выпивания вина. Мы не варвары, чтобы пить просто так, в будний день. Мы — люди культуры. А культура, как известно, требует повода и дозировки. Поэтому — один бокальчик. И строго, как на картинке в корпоративном кодексе этики, раздел «Необязательные, но приятные ритуалы». За глобализацию!
Раздался тихий, культурный звон стекла. Первый глоток был сделан с видом на мир, полный надежд. В этот самый момент дверь приоткрылась, и в неё просунулась голова бухгалтера Людмилы Семёновны, женщины, для которой все мировые праздники делятся на две категории: «когда сдают баланс» и «когда не сдают баланс».
— А мы тут, — сказала она, не входя, — в бухгалтерии «День пельменей» отмечаем. Тоже международный, между прочим. Сибирская международная ассамблея утвердила. Так что, Аристарх Прокофьевич, вы уж там свой бокальчик допивайте, а я к вам с подносом зайду. С соусом.
Атмосфера высокой литургии дала трещину. Инженер Петров, человек с техническим складом ума, тут же провёл ревизию календаря.
— Если разобраться, — задумчиво произнёс он, глядя в пустой бокал, — то поводов — море. Завтра, например, День поиска смысла жизни в интернете. Послезавтра — День тихого негодования по поводу погоды. А в пятницу, как известно, вообще День подготовки к субботе. Логика подсказывает, что каждый из этих дней требует своего, специфического… э-э-э… напитка. Для тонуса мысли.
Аристарх Прокофьевич смотрел на свой бокал, в котором на донышке одиноко маячила капля шардоне. Всё его благородное начинание, весь этот изящный карточный домик из интеллигентских оправданий рухнул.
Встретились как-то в забытом богом и корректором разделе Юникода три символа: старый добрый знак валюты ¤, надменный знак параграфа § и юная, едва утверждённая эмодзи «лицо, плачущее от смеха» 😂.
