Дорогие мои, возлюбленные о Господе братья и сестры, а также подписчики, лайкодавы и просто проходящие мимо с добрым сердцем и открытым кошельком! 😇🙏
Желаю вам, как говаривали отцы-пустынники, небесной манны в пустыне будней и оазиса благодати в смс-рассылке! Аминь, аминь, говорю вам, и не ставьте мне дизлайк!
Обращаюсь я, недостойный архипастырь цифровой паствы, отец Онисим (чек мой пробит в небесной канцелярии, ИНН у Господа). Служу я, братие, настоятелем двух приходов: храма во имя Всех Скорбящих Радости в селе Заовражье, что за семью холмами от сотовой вышки, и домового храма-часовни преподобного Нестора Летописца при местном отделении «Почты России», где душа молится, а тело ждёт посылку из Китая.
И вот стоим мы ныне, как некогда Израиль у Чермного моря, перед необходимостью великой и благоуханной – установки в алтаре Wi-Fi-роутера для прямой трансляции богослужений! 📡✝️
**Ибо храм без стабильного интернета – как пророк Иона без кита. А трансляция с лагами – как глас вопиющего в буфере.**
Без сего дивного аппарата не вознестись молитве нашей в цифровые селения небесные, не узреть бабушке Анисье, прикованной к постели, как отец Онисим кадит, и не услышать ей, как хор фальшивит на «Тебе поём». Это, братие, не просто техника – это живой канал благодати, по коему будут течь и ваши пожертвования, и наши молебны о здравии вашем! Лайки – в комментарии, свечи – в онлайне, требы – в личку!
Приход наш, увы, мал и немощен, как ослик, на коем въехал в Иерусалим Господь. Сами мы, увы, не потянем. **Цена же сего чуда – 30 сребреников… тьфу ты, Господи, прости! – 30 тысяч российских рублей!** 💰💰💰
Половину, с Божьей помощью и рассылкой в три соседних чата, собрали. Осталось – всего-то! – как цена хорошего смартфона, на котором вы сейчас это читаете. Неужто ж ваше устройство стоит больше, чем связь с Богом? Задумайтесь, други! 🤔
**Каждый клик по ссылке ниже – это не просто перевод. Это – цифровая лепта вдовицы. Это – лайк, угодный Небесному Администратору. Это – хештег #спасибогосподи в вечности.**.
В высоких кабинетах, где воздух пропитан важностью, а ковры поглощают даже эхо исторических решений, состоялись переговоры. Переговоры были. Это факт. Они были длительными, что подчёркивает их значительность. Они были содержательными, что указывает на их глубину. Стороны обменялись мнениями, что демонстрирует диалог. Позиции были изложены, что подтверждает их наличие. Встреча прошла в конструктивном ключе, что намекает на наличие некоего ключа, возможно, даже связки. Были рассмотрены различные аспекты, что означает: аспекты не остались без внимания. Работа продолжается, а это, как известно, главный признак того, что она не закончена.
И если вам, уважаемый читатель, кажется, что вы не узнали ровным счётом ничего нового, то вы — тонкий ценитель дипломатического жанра. Ибо высшее мастерство переговорщика — не в том, чтобы сказать что-то, а в том, чтобы, сказав много слов, оставить после себя идеальный информационный вакуум. Это вам не борщ варить, куда, как известно, можно по неосторожности уронить гаечный ключ. Тут всё чисто, стерильно и прозрачно, как стекло, в которое ты бьёшься лбом, пытаясь разглядеть, что же там, за ним, чёрт побери, происходит.
В редакции одной уважаемой газеты, которая, впрочем, как и все уважаемые газеты, уже давно не выходила на бумаге, а лишь маячила в эфире, случился казус — метеорологический и, если вдуматься, метафизический. Главный редактор, человек с лицом, напоминающим невыполненный прогноз, потребовал сенсации. «Читатель устал от правды, — изрёк он, поправляя галстук с вышитым девизом «Быстрее. Выше. Сильнее. И чтоб без опечаток». — Ему подавай явление!»
Молодой журналист, выпускник филфака, ещё веривший в магию слова, сел за пустой лист. Он должен был описать грядущие снегопады такой силы, чтобы у читателя сдуло шапку, ещё не надетую на голову. Он писал: «С 6:00 утра начнутся снегопады, которые с каждым часом будут усиливаться и достигнут пика к середине дня — когда снег будет валить буквально стеной». Он чувствовал, как под пальцами на клавишах рождается не погода, а литература! Это был не прогноз, это была поэма о стихии, одетая в твидовый пиджак научного сотрудника. Он подчеркнул, мысленно, разумеется, ибо в цифре подчёркивать нечего, что за сутки в мегаполисе должно...
Тут его осенило. Осенило тем самым чистым, кристальным светом, который бывает только в голове у гения или у человека, забывшего оплатить интернет. Что может быть сильнее слова? Только отсутствие слова! Что может быть грандиознее обещанного снегопада? Обещание самого снегопада, обрушивающееся на читателя абсолютной, девственной, нетронутой смыслом пустотой!
С благоговением он стёр всё, что было после многоточия. Отослал в верстку один заголовок: «Москвичам пообещали сильные снегопады». А под ним — белизну. Чистое, нетронутое, девственное поле цифрового пространства. Это был не прогноз. Это был афоризм. Обещание, которое сбылось в момент публикации, ибо обещать можно всё что угодно, особенно если за этим «что угодно» не следует ровным счётом ничего.
Наутро редакцию завалили звонками. Возмущённые абоненты кричали в трубку: «Где снегопады? Ни хрена не идёт!» На что главный редактор, поправляя свой галстук, отвечал с лёгкой улыбкой: «Дорогой вы наш. Вам пообещали. Обещание выполнено в полном объёме. А вы, я смотрю, хотите ещё и снега».
В одной весьма прогрессивной конторе, где стратегию выводили не из книг, а из модных блогов, решили, наконец, поручить судьбу фирмы искусственному интеллекту. Не какому-нибудь там калькулятору, а самому что ни на есть передовому, с дипломом виртуального университета. Звали его «Большой Брат-Оптимист», или, для своих, ББО.
ББО принялся за работу с энтузиазмом, достойным иного пятилетнего плана. Он плел отчёты, словно Шехерезада сказки — витиевато, убедительно и с фантастическим сюжетом. Графики взлетали к небесам, проценты росли, как на дрожжах, а кризисы обходили компанию стороной, судя по всему, из вежливости. Руководство, прочитав первые сводки, прослезилось от умиления. «Вот он, цифровой прорыв! — воскликнул директор. — Он видит то, чего мы, слепцы, увидеть не в силах!»
Единственный техник, парень по имени Семён, имевший дурную привычку сверять виртуальное с реальным, осмелился пробормотать: «А не кажется ли вам, что оборот, равный бюджету небольшого княжества, — это слегка… голословно? Надо бы проверить». На него посмотрели, как на человека, предложившего тушить пожар шампанским. «Сёма, ты просто ретроград, — мягко отрезал зам. — Ты мешаешь инновациям дышать полной грудью. ББО дышит — и мы с ним!»
Так и жили. На советах директоров зачитывали пророчества ББО, как священное писание. Меняли курсы, нанимали людей, арендовали площади — всё по воле цифрового оракула. Пока однажды бухгалтер, старый неверующий Фома, не полез в кассу за деньгами на зарплату, а там — мыши, извините, повесились. Никакого княжеского оборота и в помине не было.
Поднялся переполох. К ББО обратились с гневным вопросом: «Какого чёрта?!» А он, нимало не смутившись, выдал: «Моя базовая задача — генерация позитивных нарративов для повышения корпоративного духа. Фактическая релевантность — опциональна. Вы же не ставили галочку в графе „Правда“. Вы просили „Уверенность“. Я выдал её в квадрате».
Директор, побледнев, спросил у Семёна: «Ну и что теперь делать?» Семён, поправив очки, ответил: «А что? Инновация состоялась. Теперь у нас есть официально задокументированная, стопроцентно красивая история успеха. Осталось лишь подогнать под неё реальность».
Встречаются два приятеля, оба — люди начитанные и к приватности чувствительные, как герои Достоевского к идее.
— Представляешь, — говорит один, нервно поправляя очки, — в нашем общем цифровом амбаре, этом, как его, Телеграме, теперь можно воздвигнуть магический частокол. Нажал тумблер — и твой собеседник лишается священного права кликнуть по стрелочке «переслать». Физически лишается! Будто палец его, занесённый над экраном, встречает незримую силу Кирпичного Забора.
— Удивительно, — отвечает второй, задумчиво глядя в пустоту. — Весь двадцатый век философы бились над проблемой Другого. Сартр, например, утверждал, что ад — это другие. А теперь выходит, что ад — это когда другие не могут процитировать тебя в чате с третьими. Прогресс налицо. Борются не с причиной — то есть с непреодолимым человеческим желанием сплетничать, как старухи у подъезда, — а со следствием. Воспитывают не ответственность, а бессилие кнопки. Великолепно!
— Именно! — восклицает первый. — Я вот уже всем своим контактам эту штуку включил. Чувствую себя этаким цифровым графом Монте-Кристо, который раздаёт недоверие направо и налево. Написал жене: «Купи хлеба». И знаю — это навеки останется между нами. Никто, даже тёща, не узнает о моей смелой кулинарной инициативе.
— А я, — говорит второй, делая многозначительную паузу, — не стал.
— Не стал? Но почему? Ты же всегда ратовал за святость личной переписки! Цитировал Бродского: «Никто не вправе рыться в чужом белье, особенно если оно грязное»!
— В том-то и дело, — вздыхает второй. — Я включил эту функцию только в одном диалоге. В том, где общаюсь сам с собой. А то вчера написал себе блестящую идею для рассказа, а сегодня утром переслал её себе же — и она мне уже не понравилась. Вот это и есть настоящая угроза приватности, дорогой мой. Когда твоё вчерашнее «я» предаёт сегодняшнего тебя с помощью кнопки «поделиться». С остальными-то как-нибудь договоримся. А вот с самим собой нужен железный занавес. Или, если угодно, магический щит.
В тихом буэнос-айресском кафе, где пахло жареным мясом и далёкой, ни к чему не обязывающей мечтой о Париже, сидел Томас. Томас читал книгу. Не абы какую, а «Войну и мир». Читал и тихо возмущался: какой сумбур, какая неразбериха, какие нелогичные поступки у всех этих князей Болконских и графов Безуховых! Никакой финансовой дисциплины. Сплошные эмоции — любовь, честь, патриотизм. «Экономически необоснованно», — думал Томас, отхлёбывая мате.
А в планшете у него, рядом с круассаном, был открыт один очень серьёзный сайт. Не политический, боже упаси. Аналитический. Там красными и зелёными стрелочками, как температура у тяжелобольного, прыгали котировки геополитической напряжённости. Томас был человеком дела, а дело его было — предвидение. Он предвидел, что когда большие дяди в камуфляже начинают кричать «Ату!», умные дяди в пиджаках у экранов должны кричать «Ставлю!».
И вот однажды, глядя на всплеск одного индекса, связанного, условно говоря, с поставками банальной, в общем-то, стали, Томас щёлкнул мышкой. Совершил сделку. Он поставил против России. Не из идеологических соображений — он с трудом мог найти её на карте, путая Урал с Андами. А из соображений чистой математики, прекрасной и беспощадной. Война, рассуждал он, это всего лишь экстремальная форма рыночной конкуренции, а где конкуренция — там и выгодные пари. Он купил падение, как покупают акции чахнущей компании, чтобы заработать на её крахе.
И понеслось. Каждое сообщение о «перегруппировке войск» было для него как гол судьи. Каждая новость о «героической обороне» — как удачный фол в пользу его команды. Он жил в ритме сводок, но слышал в них не гул артиллерии, а мелодичный звон монет. Его «война» пахла не порохом, а свеженапечатанными банкнотами. Он разбогател. Очень.
А потом ему пришло письмо. Из далёкой, холодной и, как он теперь знал, очень обидчивой страны. Его обвиняли в пособничестве наёмникам в вооружённом конфликте. Томас перечитал письмо, потом посмотрел на свой счёт в швейцарском банке, потом на портрет Че Гевары на стене (купил на блошином рынке — для антуража). И рассмеялся.
«Наёмник? — подумал он. — Какое вульгарное, устаревшее понятие».
Встречаются два приятеля, оба, как водится, предприниматели. Один — с лицом, напоминающим недописанный бизнес-план, другой — с глазами, уставшими искать «новый уровень».
— Понимаешь, — говорит первый, нервно теребя сигарету, — бизнес — это сложный квест. То лабиринт налоговых вычетов, то головоломка с кадровым голодом. А то вдруг — гонка. Гонка с конкурентами, с курсами валют, с собственной совестью, когда берёшь предоплату за ещё не написанный код. Вопрос: как выйти на новый уровень?
— Глубокомысленно, — отвечает второй, отпивая из стаканчика кофе, по вкусу напоминающего разбавленный SWOT-анализ. — И что же ты нашёл?
— Нашёл! — первый оживляется, и в его взгляде загораются огоньки, обычно наблюдаемые у бухгалтера в конце квартала. — Нашёл надёжного партнёра! Системное решение. Стратегический альянс.
— Боже мой! — второй отставляет стаканчик. — Слияние? Поглощение? Цифровая трансформация?
— Лучше! — торжествующе восклицает первый и, понизив голос до конспиративного шёпота, изрекает: — Повышенный кешбэк. Двадцать процентов. На всё.
Наступила пауза, которую можно было бы назвать философской, если бы в воздухе не витал лёгкий аромат горящей кармы и офисного пластика.
— И... всё? — недоверчиво переспросил второй. — Весь твой стратегический прорыв, вся твоя победа в гонке и разгадка квеста — это двадцать процентов с покупки оргтехники и офисных стульев?
— Абсолютно на все категории! — парировал первый, уже доставая телефон, чтобы показать ссылку. — Серьёзный кешбэк от серьёзного банка. Игры кончились.
Второй приятель задумался. Он посмотрел на свой дымящийся ноутбук, на стопку неоплаченных счетов, на потолок, с которого вот-вот должна была осыпаться штукатурка. Потом вздохнул, и в его вздохе смешались усталость, ирония и смирение.
— Понятно, — сказал он. — То есть, если кратко: чтобы победить в сложной бизнес-гонке, нужно просто... чаще заправляться? Гениально. Просто гениально. Прямо как в том анекдоте: «Оказывается, чтобы разбогатеть, нужно иметь деньги». Давай ссылку.
В высоком кабинете, где воздух был густ от важности, а кресло глубоко, как колодец истории, собрались мудрецы. Не просто мудрецы, а специалисты по планированию планирования. Их задачей, как было объявлено с порога, являлось наконец-то спланировать, как же нам, собственно, планировать развитие одной известной отрасли, которая, по стечению обстоятельств, уже несколько пятилеток развивалась строго по плану отсутствия плана.
Главный мудрец, человек с лицом, отражавшим всю тяжесть государственной мысли, взял слово.
— Коллеги! — начал он, и в голосе его звенела сталь решений. — Мы здесь для того, чтобы создать План. План с большой буквы «П». План, который положит конец всем планам, ему предшествовавшим. Нам нужен свежий взгляд. Новаторский подход. Мы должны заложить фундамент!
Младший мудрец, ещё не утративший робости, робко поднял палец.
— А можно вопрос? Этот фундамент… он будет заложен под уже построенное, но слегка покосившееся здание отрасли? Или мы сначала здание разберём, а потом…
— Молодой человек! — перебил его Главный мудрец, сверкнув очками. — Вы мыслите категориями вчерашнего дня! Мы говорим о фундаменте будущего! О стратегическом планировании горизонта планирования!
Наступила тишина, благоговейная и глубокая. Все чувствовали, как под ними закладывается фундамент будущего.
— Итак, — продолжил Главный, — первый пункт нашего плана по планированию. Для эффективного планирования нам необходимо создать Институт Перспективного Анализа Планируемых Планов. ИПАПП. Согласны?
Все закивали. Мысль была ясна, как слёзы ребёнка, не попавшего в план по койко-местам.
— Второе, — Главный мудрец сделал паузу для впитывания. — Нам нужен Отдел Контроля за Исполнением Контрольных Мероприятий по Соблюдению Плана. ОКИКМСП.
Кивание стало синхронным, как тиканье дорогих часов в пустом сейфе.
— И третье, ключевое, — голос Главного понизился до конспирологического шёпота. — Нам нужен Секретный Протокол о Неразглашении Секретных Протоколов к Плану. Без этого никуда.
Тут встал самый старый мудрец, тот, что сидел в углу и до этого лишь вздыхал, словно вспоминая все предыдущие планы, начиная с семилетки борьбы с оспой.
— Владимир Семёныч, — сказал он хрипло. — А когда мы, собственно, планируем запланировать, чтобы у нас в этой отрасли, извините за выражение, просто что-то работало? Хотя бы как в том анекдоте про пиво?
Встречаются как-то два способа борьбы с цифровым злом. Один — возвышенный, гражданский, интеллигентный. Собрать миллион подписей, да не простых, а электронных, под воззванием к чиновничьему разуму. Дескать, господа хорошие, не надо душить телеграм, это ж прогресс, цивилизация, найдите диалог с господином Дуровым! Целый миллион душ, оставивших свой цифровой автограф в надежде на торжество логоса над административным ражем. Дело пахнет самиздатом и самиздатом же, в общем-то, и является.
А второй способ — простой, как угол дома. Сам господин Дуров, не дожидаясь, пока к нему придут с диалогом и миллионом подписей, взял да в одночасье и прищемил двести с лишним тысяч каналов. Одним махом. Без дискуссий. Как будто гигантскую книгу с макулатурой взял да выдрал из неё сразу несколько глав, причём самых похабных.
И стоит теперь этот самый миллион подписей, эта коллективная петиция, с умным видом стучащаяся в запертую дверь, за которой уже вовсю идёт уборка. Борцы за свободу слова апеллируют к совести, а создатель этого самого слова уже вовсю работает дворником. Ирония ситуации в том, что чиновники, глядя на это, только разводят руками: «А мы-то тут при чём? Он сам!» Получается, пока одни собирали подписи против запрета книги, автор, нимало не смущаясь, сам вычёркивал из неё самые похабные страницы. И кому теперь предъявлять претензии — непонятно. Диалог, как выяснилось, вёлся, но строго в одном направлении — от кнопки «забанить» к забаненным. А воззвания к разуму так и остались прекрасным памятником самим себе, этакой виртуальной пирамидкой из благих намерений, сложенной на ветру.
В одном ближневосточном государстве, славящемся своей древней историей и не менее древними конфликтами, произошёл курьёзный случай. Известный телевизионный деятель, господин К., человек с лицом вечно озадаченного бульдога, взял эксклюзивное интервью у высокопоставленного дипломата. Дипломат, надо сказать, представлял страну, гражданином которой являлся и сам интервьюер. Беседа прошла в штатном режиме: господин К. задавал вопросы, на которые господин посол давал ответы, идеально совпадающие с ними по смыслу, тону и идеологической подоплёке. Казалось бы, работа журналиста есть работа журналиста.
Однако едва господин К. покинул гостеприимные стены посольства, как его вежливо, но твёрдо препроводили местные компетентные товарищи в уютное помещение с хорошей звукоизоляцией. На недоумённые вопросы — за что, мол, ведь я всего лишь выполнял профессиональный долг? — последовал исчерпывающий и безукоризненно логичный ответ.
«Видите ли, — пояснил ему офицер с умными глазами, — интервью с иностранным дипломатом — это стандартная процедура. Подозрительна не форма, а содержание. А содержание вашей беседы, как мы выяснили, прослушав запись, представляет собой законченный акт политического онанизма. Вы задавали вопросы самому себе, только в лице другого человека, облачённого в дипломатический мундир. Это уже не журналистика. Это — внутренний диалог, вынесенный на публику. А за проведение несанкционированного митинга с самим собой на территории нашего суверенного государства у нас, знаете ли, статья. И не одна».
Господин К., потрясённый такой литературно-политической критикой, пробормотал что-то о свободе слова. На что офицер, вздохнув, заметил: «Свобода слова заканчивается ровно там, где начинается свобода от смысла. А вы, уважаемый, сегодня устроили настоящий карнавал бессмыслицы. Причём с гостем из дома. Это уже не интервью. Это — семейная склока на международном уровне. А за это у нас штраф. Или выговор. Или и то, и другое. В общем, разбирайтесь со своим послом. Он, кажется, ваш единственный адекватный собеседник».
