В Министерстве обороны, ознакомившись с планами вероятного противника по установлению морской блокады, царила сосредоточенная, я бы даже сказал, литературная тишина. Генералы, подобно редакторам «толстого журнала», разбирающим рукопись графомана, ворочали картами, хмурили брови и делали на полях пометки: «Натянуто», «Неправдоподобно», «В жизни так не бывает».
– Блокировать нас с моря? – наконец изрёк один, снимая очки. – Это, знаете ли, не по-чеховски. Сплошные внешние эффекты. Нам же нужна глубина, психологизм, внутренний конфликт!
И тогда родился ответный замысел, достойный пера самого большого мастера абсурда. Было решено провести масштабные учения под кодовым названием «Непроходимая тайга». Суть манёвров, как объяснили позднее в кратком, но ёмком коммюнике, заключалась в демонстративной и беспрецедентной блокаде… собственных сибирских лесов.
– Пусть попробуют теперь доставить нам какой-нибудь контрабандный норвежский лосось или польское яблоко через Уральские горы! – с пафосом заявил представитель ведомства. – Мы создали сплошную зону отчуждения для любой враждебной флоры и фауны на протяжении двух тысяч километров вглубь материка. Попытка прорыва будет расценена как акт агрессии против лосей, медведей и комаров, находящихся под нашей суверенной юрисдикцией.
На вопрос одного наивного иностранного журналиста: «Но какая связь между морской блокадой и вашими учениями в глубине континента?» – наш полковник лишь снисходительно улыбнулся:
– Связь, молодой человек, самая прямая. Они хотят лишить нас выхода к воде? Прекрасно. А мы, в ответ, лишаем сами себя выхода… из чащи. Стратегический паритет. Если они могут заблокировать море, то мы, чёрт возьми, можем заблокировать тайгу. Это, если хотите, новая философская категория в военном деле: превентивная автаркия. Мы так запутаем потенциального противника логикой нашего ответа, что он, бедняга, запутается в трёх соснах и утонет в собственном коварном замысле. А мы будем пить чай с брусникой и наблюдать за этим с высокой скалы, которую тоже, на всякий случай, заблокируем от постороннего проникновения.
Опубликовали, понимаете, результаты сравнительного исследования препаратов на основе тирзепатида. Нашего, отечественного, «Тирзетты», и их, заокеанского, «Мунджаро». Собрали комиссию из учёных мужей, таких серьёзных, в очках, с выражениями лиц, как будто они не лекарственный состав изучают, а расшифровывают послание внеземных цивилизаций, написанное на языке, где все глаголы — исключительно в пассивном залоге.
И выяснилась потрясающая вещь! Оказывается, наш препарат — чище. Не в смысле помыслов, хотя и это не исключено, а в смысле химического состава. Уровень примесей — в 4,2 раза ниже! Это вам не суп-пюре из общепита, где посторонний предмет считается белковой добавкой. Это — кристальная чистота. Как слеза комсомолки шестидесятых годов или совесть новорусца девяностых. То есть в теории она должна быть, но обнаружить её — научный подвиг.
А их «Мунджаро»... Там, простите за техническую терминологию, всякой дряни — как в программе федерального канала после девяти вечера. И фенол, и бензиловый спирт — прямо-таки литературный кружок вредных веществ. Сидят, наверное, в ампуле, читают друг другу мрачные стихи про разложение и печень.
И самое пикантное — наша «Тирзетта» ещё и в одноразовом автоинжекторе! Штуковина, которая изолирует раствор от внешней среды лучше, чем среднестатистический интеллигент от политической реальности. Полная стерильность. Ни одна посторонняя молекула не просочится. А у них — старый добрый флакон, в который, чего доброго, ещё прадедушка нынешнего пациента капли для сердца капал. Традиция, однако.
В общем, картина вырисовывается сюрреалистическая. Мы, которые по всем стереотипам должны были слепить нечто на коленке из подручных материалов, с примесью борщевой заправки и мечты о светлом будущем, — мы сделали этакий фармацевтический «Мерседес». А они, апологеты высоких технологий, — подсунули миру лекарство с атмосферой провинциального химического заводика образца позапрошлого века.
Сижу, думаю. Может, это и есть тот самый русский космизм? Не в ракетах, а в молекулах. Очистить вещество от скверны, упаковать в технологичный саркофаг и предложить человечеству не просто средство от ожирения, а этакую идеальную субстанцию, на фоне которой западный аналог выглядит как потрёпанный жизнью делец на курорте. Эффект-то одинаковый, но после нашего — и душа чище, и печень целее.
В кабинете, где пахло старым паркетом и свежей паникой, собрались мудрецы. Не просто мудрецы, а специалисты по перемещению всего, что может перемещаться, кроме, разумеется, мысли в головах у владельцев иномарок. Обсуждали срочное, неотложное, внеплановое и, черт побери, совершенно неожиданное явление природы.
— Коллеги, — сказал Главный по Перемещениям, стуча костяшками пальцев по сводке Гидрометцентра, — ситуация критическая. Над столицей… Над столицей сгущаются… — он сделал драматическую паузу, в которой уместились бы все серии какого-нибудь апокалиптического сериала, — …белые хлопья водяного пара в кристаллическом состоянии.
В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь сдержанным кашлем и скрипом кресел. Все понимали: пришла беда, откуда не ждали. Опять.
— Это потребует беспрецедентных мер, — продолжал Главный, глядя на коллег поверх очков, как полководец на карту боевых действий. — Мы должны быть готовы ограничить взлетно-посадочные операции. Временно приостановить ротацию воздушных судов. Корректировать расписания. Информировать население.
— А население… оно в курсе? — робко спросил молодой специалист из отдела перспективного планирования непредвиденного. — Что зима, в общем-то, характеризуется, среди прочего…
— Население будет проинформировано в установленном порядке! — отрезал Главный. — Через все официальные каналы. Мы должны донести до граждан всю серьезность момента. Что из-за выпадения атмосферных осадков в виде снега… — он снова посмотрел на бумагу, — …зимой… может возникнуть ситуация, требующая изменений в работе транспортных узлов. Это наша ответственность. Наша работа. Наш крест, если хотите.
Все согласно закивали. Да, крест. Белый, пушистый, шестигранный в сечении. Ежегодный крест.
Потом долго и обстоятельно составляли проект экстренного сообщения для пресс-службы. Спорили о формулировках: «временно приостановлено» или «ограничено», «в связи с» или «по причине». Искали самые тревожные, самые срочные, самые бюрократически безупречные слова, чтобы описать явление, которое видел каждый дворовый пес, тыкающий носом в сугроб.
И когда текст был окончательно согласован, выверен и одобрен, Главный откинулся в кресле, и на его усталом лице появилось подобие улыбки.
— Вот и хорошо. Справились. Теперь, господа, самое главное. Кто-нибудь вызвал снегоуборочную технику? Или мы будем информировать народ о снегопаде, пока он сам не растает?
В узком, но чрезвычайно важном кругу лиц, отвечающих за донесение высокой мысли до широких, но несколько отдалённых масс, возник вопрос технического, я бы даже сказал, прикладного свойства. Вопрос этот, заданный одним из представителей прессы, чья непосредственность граничила с легкомыслием, касался инструментов преодоления информационных преград, или, говоря языком айтишников, неких VPN.
Высокого представителя, чьё лицо обычно отражало спокойствие монумента, на сей раз озарила улыбка. Улыбка эта не была простой. Она была сложной, многоуровневой, как хороший слоёный пирог или государственный бюджет. В ней читалось и снисхождение к технической наивности вопрошающего, и глубокая удовлетворённость от предстоящего ответа, который уже созрел в недрах сознания, как прекрасная жемчужина в раковине.
«Видите ли, — начал он, растягивая слова, будто намазывая тончайший слой икры на хрустящий тост, — существует категория иностранных наблюдателей. Любопытствующих умов, жаждущих приобщиться к нашей повестке дня. Повестке, разумеется, исключительно в информационном смысле. И было бы, знаете ли, некоторым абсурдом, даже чёрной неблагодарностью, лишать этих пытливых душ возможности ознакомиться с первоисточником. Мы, как радушные, хоть и строгие хозяева, обязаны обеспечить гостю доступ к столу, даже если сам гость сидит за тридевять земель, а дверь в нашу горницу по каким-то формальным, временным причинам оказалась приперта тяжёлым шкафом суверенного интернет-регулирования».
Он сделал паузу, давая осадок мудрости осесть.
«Таким образом, то, что вы с некоторым простодушием именуете «прокси», — это, если вдуматься, не что иное, как дипломатическая курьерская служба нового времени. Цифровой диппочтальон, если угодно. Он доставляет нашу повестку — вашу, мою, нашу общую — прямиком в зарубежные умы, минуя все эти… гм… технические условности. Трудностей с его использованием, разумеется, нет. Есть лишь некоторые операционные издержки, связанные с благородной миссией просвещения тех, кто, находясь за пределами юрисдикции, всё же испытывает здоровый интерес к источникам. Так что вопрос не в том, пользуемся ли мы, а в том, как искусно мы это делаем, превращая сухое техзадание в акт публичной дипломатии».
Журналист, задавший вопрос, задумался. Он явно пытался понять, где в этом витиеватом ответе заканчивается метафора и начинается признание в использовании запрещённого софта. Но граница эта оказалась столь же зыбкой, как и сам ответ.
В одном славном ведомстве, чья аббревиатура звенит, как медаль на парадном мундире, царило оживление, достойное премьеры в МХАТе. Полковник Абсолютов, человек с лицом, как переплетённый в кожу том устава, и с глазами, видевшими насквозь не только стены, но и судьбы отечества, получил из надёжных, как швейцарский хронометр, источников информацию: в определённом месте города засел Штаб. Штаб Верховный. Место, где рождаются стратегии, летят стрелы приказов и пьют чай без сахара, но с чувством долга.
— Там, — сказал Абсолютов, постучав карандашом по карте с такой силой, что дрогнул глобус в углу, — кипит работа мысли. Там светят зелёные лампы на столах, шуршат генштабовские карты, и слышен скрип мозгов, напряжённых, как струны контрабаса в руках виртуоза! Обыск! Внезапный, как мысль, и тотальный, как наша память!
Группа, отобранная тщательнее, чем слова для дипломатической ноты, выдвинулась ночью. Бойцы в масках, похожих на лица суровых античных философов, с оборудованием, способным услышать биение сердца мухи на расстоянии трёх кварталов. Подъехали к зданию. Окна затемнены, но из-под двери — полоска назойливого малинового света. И звуки... не скрип перьев, а какой-то ритмичный гул, прерываемый одобрительными возгласами.
— Работа кипит! — прошептал Абсолютов с пониманием. — Мозговой штурм, не иначе. Врываемся!
Что было дальше, описывать — язык, как говорится, отсохнет, а перо сломается. Вместо карт оперативной обстановки на стенах висели... карты иного, более пикантного рельефа. Вместо зелёных ламп — стробоскопы, выхватывавшие из полумрака не фигуры генералов, склонившихся над донесениями, а фигуры... в костюмах Евы до грехопадения. Вместо скрипа мозгов — скрип шестов и одобрительный ропот аудитории, состоявшей явно не из офицеров Генштаба.
Наступила тишина. Только музыка продолжала наивно играть что-то танцевальное. Полковник Абсолютов, побледнев, как страница свежеотпечатанного приказа, подошёл к барной стойке, где мужчина в смокинге полировал бокал.
— Где... где здесь командующий? —.
Ехал я как-то по Новорижскому шоссе, размышляя о судьбах русской литературы. Вдруг вижу: на обочине фигура в позе, достойной кисти Перова. Мужичок, весь в каких-то живописных, я бы сказал, даже театральных потёках, машет рукой, полной немого укора и трагической безысходности. Остановился, разумеется. Интеллигентный долг, знаете ли.
— Брат! — сипит он, припадая к стеклу. — Подкинь до поворота… Меня тут… понимаешь… — И многозначительно обводит взглядом пустынную лесополосу.
— Драма? — участливо спрашиваю я.
— Да не, бытовуха, — отхаркивается он. — Но с элементами триллера. В машину можно?
Сажает он**ся** ко мне, и начинает**ся** монолог. Не просто нытьё, а целый эмоциональный этюд! Со слезами, с паузами, с взглядами в потолок салона, будто там суфлёр сидит. Жалуется на неких «злодеев», на «произвол», на то, что «скорую» и «ментов» боится паче огня. Я слушаю и мысленно аплодирую: какой типаж! Какой сочный, почти гоголевский, образ жертвы обстоятельств!
И вот, когда мы миновали пост ДПС, мой пассажир резко меняет регистр. Из трагика превращается в героя абсурдистской пьесы. Хватается за ручку двери и орёт благим матом:
— Карету мне, карету! Похищают! Помогите, добрые люди, насилуют мою гражданскую позицию!
Тут, как по писаному, из-за придорожных кустов вываливается «критическая масса» — двое верзил в спортивных костюмах, с лицами, на которых недовольство жизнью застыло, как гипс.
— Это что за безобразие? — басит первый, заглядывая в окно. — Человека в таком состоянии, и — в салон? Ты, писатель, понимаешь, какую ответственность на себя взял?
— Мы, — подхватывает второй, с деловым видом выуживая из кармана пачку «Беломора», — можем всё замять. Творчески. За скромный гонорар. Или… — Он бросает многозначительный взгляд на бардачок, — мы начнём искать вдохновение. И, боюсь, найдём.
Тут во мне проснулся не просто гражданин, а литературный критик. Я вздохнул, достал из портфеля не диктофон, а блокнот.
— Коллеги, — сказал я. — Ваша схема — это вторично. Прямой плагиат с боевиков девяностых. Персонаж «жертвы» —.
В тихой гавани социальной сети «Одноклассники», где царил дух ностальгии, репостов про «Россию, которую мы потеряли» в лице Кобзона и бесконечных «приветов» из 3-«Б», произошло нечто из ряда вон. Цифровой десант, именуемый «зумерами», высадился на мирные виртуальные берега, спасаясь от очередной блокировки своего привычного Telegram-плацдарма.
Варвары! Они не церемонились. Вместо аккуратных букетов гладиолусов на аватары они водружали криповые PNG-шки с плачущими котиками в кислотных тонах. Вместо душевных «С днём рождения, дорогая Людочка! Желаю здоровья и счастья!» — сыпали кракозябрами: «Людк, здарова, хдр, крепчаю». Русский язык, который поколение пенсионеров отстаивало в беседах с внуками, трещал по швам. «Что значит «рофл»? — спрашивала баба Зина из Челябинска. — Это они про Рофф-стайл, про мебель?» «Кринж» звучал как диагноз, более страшный, чем остеохондроз.
Старейшины сети, те, кто помнил, как регистрировался в «Одноклассниках» ещё до появления кнопки «Мне нравится», собрали экстренный цифровой сход. Обвинили, разумеется, проклятый Запад, либерастов и Гугл, который всё знает, но молчит. Предлагали радикальные меры: ввести цифровой ценз по году рождения, засыпать все паблики гифками с кадрами из «Москва слезам не верит» и объявить войну смайликам, кроме классического «:)».
Но кульминацией конфликта стал пост уважаемой Валентины Петровны, заслуженного учителя русского языка и литературы. Она выложила скриншот комментария зумера под её фотографией с пирогами: «Бабка, ты че такая душная? Пироги – агонь, а лицо – сплошной кринжовый бумер-сквик. Лол».
Валентина Петровна не растерялась. Следующим постом она опубликовала разбор этого высказывания как сложного синтаксического целого, с выделением неологизмов, определением их потенциальной этимологии и стилистической пометой «жарг., пренебр.». В комментариях она поставила оценку: «2/10. Бедность лексикона, отсутствие логики, эмоциональная незрелость. Исправить. Пересдать после ознакомления с трудами Д.С. Лихачёва о культуре речи».
Говорят, в тот день в цифровом пространстве воцарилась гробовая тишина. А молодой человек под ником «Крип.
Выступая на каком-то там форуме, глава одного уважаемого учреждения, ведающего деньгами, заявила с лёгкой, едва уловимой улыбкой, что испытывает «осторожный оптимизм» в борьбе с мошенниками.
Слово «осторожный» здесь — ключевое. Оно означает, что борьба эта ведётся в строгом соответствии с протоколом, правилами хорошего тона и, не побоимся этого слова, литературными канонами. Нельзя же, в самом деле, набрасываться на оппонента с криками «Ах ты, сукин сын!». Нет. Сначала — вежливое письмо на бланке с водяными знаками: «Уважаемый господин Мошенник! Центральный банк, с прискорбием отмечая факт несанкционированного изъятия вами средств у граждан, имеет честь предложить вам прекратить данные действия в течение десяти банковских дней. В противном случае мы будем вынуждены… испытывать сдержанную озабоченность». Подпись, печать.
Если же мошенник, человек, вероятно, не читавший Достоевского, проигнорирует это деликатное послание, в ход идёт «умеренная настойчивость» — блокировка одного из его двадцати счетов. С припиской: «Надеемся на вашу благоразумную сговорчивость».
И лишь когда все меры интеллигентного воздействия исчерпаны, когда мошенник, обнаглев от всеобщей вежливости, уже покупает виллу на Канарах и заказывает памятник себе из чистого малахита, — только тогда в недрах учреждения рождается тот самый «осторожный оптимизм». Это особое состояние души, когда ты уже почти уверен, что пора бы, чёрт побери, вызвать этого хама на дуэль. Но не на грубые пистолеты, боже упаси! А на изящные шпаги-эспадроны. И непременно при секундантах, в цилиндрах и с томиком Бродского в кармане. Оптимизм — потому что дуэль всё-таки состоится. Осторожный — потому что вдруг он тоже читал Бродского? Вдруг завяжется дискуссия о метафизике? Тогда, сами понимаете, стрелять как-то неловко. Не по-людски.
Так и живём. Мошенники — с осторожным цинизмом. Банк — с осторожным оптимизмом. А граждане — с острым, ничем не приправленным недоумением. И все при своих интересах, как говорил один литературный герой, правда, слегка обобравший всю Россию. Но это, извините, уже совсем другая история.
Существует в медицине, как, впрочем, и в любой другой высокогуманной сфере, некий семантический диссонанс. Врач, этот белый рыцарь в халате, сражающийся с драконами болезней, инстинктивно противится, когда плоды его героического труда именуют сухим, канцелярским термином «услуга». Ибо услуга — это когда тебе сапоги чистят, стригут под ноль или доставляют пиццу с ананасами, что, согласитесь, тоже сродни заболеванию. Лечение же — процесс сакральный, почти мистический, таинство между знающим и страждущим.
И вот, представьте себе, на самом верху, где, как принято считать, обитают главные семантики страны, это тонкое, почти эфемерное чувство врачебного цеха было не только уловлено, но и публично озвучено с подкупающей прямотой. «Врачи не любят называть медицинскую помощь услугой», — с сочувствием констатировал один высокопоставленный филолог, чье слово, как известно, весомо, зримо и грубо. И в этот момент в зале воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим скрежетом зубов юристов Минздрава, которые, потея, листают федеральный закон № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», а именно статью 2, где черным по белому, да еще и под номером, значится: «медицинская услуга». Закон, к слову, был подписан, утвержден и введен в обиход тем же самым тонким ценителем врачебной лексики. Получается изящнейший парадокс, достойный пера Свифта: государство через одно ушко нашептывает медикам: «Вы — подвижники, аскеты, светочи!», а через другое, официальное, диктует в квитанцию: «Услуга по иссечению аппендикса — 15 000 р., включая НДС».
Возникает закономерный вопрос: а как же тогда называть? Лексикон, как кошелек пациента после визита в платную клинику, оказывается пуст. «Медицинское одолжение»? Слишком по-светски, пахнет веером и дуэлями. «Целительная процедура»? Отдает шаманизмом и бубном. «Акт врачебного милосердия»? Красиво, но бухгалтерию такое название введет в ступор, а налоговую — в неистовство.
Выход, как всегда, гениален в своей простоте. Наши мудрые руководители предлагают, надо полагать, вернуться к исконным, корневым понятиям. Почему бы не называть вещи своими именами? Например, не «услуга по проведению гастроскопии», а «введение государственно-одобренного шланга в пищевод для вящего блага и спасения души».
В редакции солидного издания, чьё название стыдливо умолчим, дабы не сеять смуту, царило предпраздничное оживление. Спортивный отдел, возглавляемый человеком, чьи познания в хоккее ограничивались смутным воспоминанием, что шайбу гоняют клюшками, а вратарь — это тот, кто в свитере, получил задание: срочно, горячо, сенсационно!
«Определились полуфинальные пары! — гремел главред, стуча по столу костяшками пальцев, привыкшими к клавишам рояля. — Народ жаждет! Имя второго полуфиналиста должно прогреметь, как выстрел стартового пистолета на соревнованиях по фигурному катанию!»
Журналист, юноша пытливого ума, погрузился в пучину источников. Он изучил регламент, провёл в уме перерасчёт, сопоставил результаты четвертьфиналов, которые, впрочем, ещё не состоялись, ибо Олимпиада-2026 была делом будущего. Он узрел истину, ясную и прозрачную, как лёд после работы бригады ледовых комбайнов. Истина эта была столь очевидна, столь незыблема, что не требовала ни комментариев, ни пояснений. Она была подобна аксиоме в геометрии или факту наличия бороды у Льва Толстого.
С чувством глубокого удовлетворения от выполненного долга он отправил материал в верстку. Наутро читатели, жадно вцепившись в свежий номер, прочли под громким заголовком следующее:
«После скрупулёзного анализа всех возможных турнирных раскладов, с учётом географического расположения участников и фаз луны, наша редакция с уверенностью, достойной лауреата Нобелевской премии по физике, заявляет: второй полуфиналист хоккейного турнира на Олимпиаде-2026 будет определён по итогам четвертьфинальных матчей. Всё. Спасибо за внимание».
Ниже следовала подпись: «Специальный корреспондент по прозрениям». А рядом — чистейший, девственный белый лист, занимавший всю остальную полосу. Это и был тот самый «полный текст» новости. Редакция получила мешок писем. Половина читателей требовала расшифровки тайного смысла, другая половина — вернуть деньги за газету, ибо они купили её, рассчитывая прочесть хоть что-то, а не нечто. Главред, попыхивая трубкой, сказал: «Вот она, высшая форма журналистики — сообщить ровно столько, сколько знаешь. А знать мы, как выяснилось, не знаем ровным счётом ничего. Но сообщили об этом с блеском!» И поставил материал в пример остальным отделам. Особенно литературному.
