Встретились как-то два интеллигента, ну, то есть, два человека с высшим образованием и тягой к самоистязанию. Один — филолог, другой — историк. Разговор зашёл, естественно, о высоком: о выборе транспортного средства.
— Я, — говорит филолог, поправляя очки, — уже одиннадцатый месяц погружён в герменевтику автомобильных отзывов. Это, знаешь ли, целый пласт современного народного творчества! Возьмём, к примеру, фразу: «Подвеска жёстковата». В контексте форума «Сибирь. Бездорожье» это означает «выжимает почки на кочках», а в блоге московского бьюти-эксперта — «я чувствую плитку во дворе». Это же надо интерпретировать!
Историк вздохнул, потёр виски.
— А я подхожу к вопросу диалектически. Изучил триста семьдесят два видеообзора на один и тот же хэтчбек. В 2019 году его хвалили за «бюджетность и простоту». В 2022-м — ругали за «устаревшую, бедную комплектацию». В 2025-м — снова хвалят, но уже за «ретродизайн и надёжность проверенной платформы». Я установил чёткую цикличность: хвала — хула — ностальгическая хвала. Полагаю, к 2028-му он снова станет «устаревшим ведром». Я жду.
— И что же ты выбрал? — поинтересовался филолог.
— Ничего. Я пришёл к выводу, что сам процесс выбора — и есть конечная цель. Я — исследователь. Я написал диссертацию на двести страниц о семантике слова «расходник» в разных социальных группах. Моя жена ушла к соседу, который, не мудрствуя лукаво, купил «ту синюю, что понравилась». Глупец! Он лишил себя главного — агонии познания!
Филолог кивнул с пониманием.
— Совершенно верно. Я же, к примеру, обнаружил, что отзыв «движок — неубиваемый» почти всегда соседствует с постом «помогите, заменил уже третий распредвал». Это же игра в контрапункт! Полифония мнений! Я запутался окончательно, бесповоротно и, признаться, с наслаждением. Мои сбережения лежат на депозите, а я — в объятиях прекрасной, вечной неопределённости.
Они помолчали, глядя на осеннее небо.
— А знаешь, — философски заметил историк, — быть может, идеальный автомобиль — это тот, который ты так и не купил. В нём нет ни одной поломки. Ни одного недостатка. Он безупречен. Он — чистая, неомрачённая реальностью идея.
— Эврика!
В узком, прокуренном кабинете, где пахло старыми фолиантами и свежей безнадёгой, собрались мудрецы. Не те, что из академии, а те, что от политики. Обсуждали вопрос мировой важности, тяжкий, как чемодан без ручки. И вот, когда дискуссия достигла точки кипения, сравнимой лишь с температурой чайника в купе скорого поезда Москва–Владивосток, слово взял один почтенный муж, известный своим умением делать глубокомысленные заявления о погоде на Марсе.
Он откашлялся, поправил галстук – узкий, как его понимание ситуации, – и изрёк с непоколебимой уверенностью дирижёра, потерявшего палочку, но не растерявшего достоинства:
– Конфликт на Украине завершён. Констатирую как факт.
В кабинете воцарилась тишина, столь же глубокая, как содержание его последней предвыборной программы. Коллеги переглянулись. Один, помоложе, робко заметил:
– Но, собственно, на каком основании? Вы же не участник, не арбитр, не… не сторона, в конце концов!
Почтенный муж воззрился на него поверх очков взглядом, в котором читалось разочарование человека, обнаружившего, что собеседник не знаком с творчеством Гёте в оригинале.
– Дорогой мой, – произнёс он со снисходительной улыбкой. – Вы путаете причину и следствие, как путают вилку и нож левша в гостях. Я не прекращаю конфликт. Я его завершаю. Филологически. Лексически. Я ставлю над ним точку. Жирную, с нажимом. А уж как там пушки, танки, солдаты – это частности. Они, поверьте, подтянутся. Ибо не может же материальная действительность отставать от столь чётко сформулированной дипломатической позиции! Это будет уже не конфликт, а дурной тон.
И, довольный произведённым эффектом, он взял со стола красную папку, положил её в портфель и удалился, оставив за собой шлейф уверенности и лёгкий запах лаванды от одеколона. А война, невоспитанная, так и не свернула знамёна, продолжая греметь на просторах, не озарённых светом его безупречной логики. Ну что ж, подумали оставшиеся, бывает. Иногда жизнь не успевает за хорошей литературой. Особенно за той, что пишется в отчётах.
В Москве, как известно, ждут не дождутся. Не поезда, который, как обещали, прибудет с минуты на минуту, а настоящего, эпического, литературного снегопада. Того, о котором трубят все медийные рупоры, начиная от синоптиков, окончивших, судя по пафосу, не метеофакультет, а отделение античной трагедии, и заканчивая мэрией, которая уже закупила лопаты размером с совковую ложку, дабы не смущать народ размахом предстоящих бедствий.
И вот, проснувшись в предрассветной мгле, всё прогрессивное, интеллигентное человечество столицы, отложив томик Булгакова (ибо природа сама собиралась написать нечто в стиле «Белой гвардии»), устремилось к окнам. Ждали зрелища. Ждали катарсиса. Ждали, чтобы сугробы, как герои Достоевского, вознеслись до пятого этажа и завели с жителями неспешную, философскую беседу о бренности бытия и стоимости оттепели.
Каково же было всеобщее разочарование, граничащее с культурным шоком! За ночь титанических усилий атмосферы сугробы подросли на какие-то жалкие, неприличные, детсадовские шесть-семь сантиметров. Это вам не «яростный стройотряд», это – стыдливый пионерский звонок. Народ, подготовленный к «Апокалипсису сегодня», получил «Осенний марафон». Вместо симфонии Чайковского – детская дудочка.
На улицах воцарилась гнетущая, интеллектуальная тоска. Мужик у подъезда, почесав щетину, изрёк: «Ну что это, спрашивается, за метель? Это даже не Блок, это – Агния Барто. „Уронили мишку на пол“». Бабушка у газетного киоска вздохнула: «Обещали почти две трети месячной нормы. Дали. Наверное, от нормы февраля 1917-го года. Революционный минимализм, блин».
А ведущий специалист, господин Тишковец, тем временем, вероятно, дописывал поэму о великом противостоянии циклонов, где эти семь сантиметров – не снег, а слёзы Небес, пролитые над Москвой. И в этом, конечно, есть своя, особая, аркановская правда. Ибо истинное величие измеряется не высотой сугроба, а высотой надутой щеки. А щёки у нас, слава богу, ещё те.
Собрались как-то учёные-океанологи, люди солидные, в очках и с бородами, **в Антарктиде**. Цель — благородная, возвышенная: запечатлеть хрупкую красоту ледового мира, нежное бульканье криля, меланхоличные пируэты пингвиньего балета. Спускают под лёд аппарат с камерой, этакую механическую балерину на тросе. Ждут одухотворённых кадров.
И вдруг — бац! — из сумрачных глубин, мимо одинокого, философствующего осьминога, выплывает **он**. Матёрый, бронированный экземпляр акулы, с физиономией, не выражающей ни малейшего интереса к высокому искусству. Плывёт, не торопясь, будто не акула, а подводный бульдозер, отправленный райкомом на субботник по расчистке океанских просторов. Никакой грации, только чистый утилитаризм и ощущение, что она вот-вот потребует у пингвинов техпаспорт на их айсберг.
Учёные в трансе. Один, самый впечатлительный, с дипломами Кембриджа и Сорбонны, хватается за голову:
— Да это же… это же «Тигр»! Подводный «Тигр»! Откуда **она** здесь? **Она** по расписанию должна в тропиках курсировать, между кокосовым раем и коралловым курортом!
А «Тигр» тем временем, не обращая внимания на суету человеческую, совершает манёвр. Не охотничий бросок, нет. А именно манёвр — разворот в три такта, с чувством собственного неоспоримого права на данную акваторию. И исчезает во тьме, оставив после себя лишь пузыри и чувство глубокой административной недосказанности.
В обсерватории — тишина. Прерывает её самый старший, прикуривая потухшую трубку:
— Понимаете, коллеги, в чём феномен? Мы искали поэзию. А нашли прозу. Суровую, лаконичную, без знаков препинания. Не акула. **Цельный, самодостаточный, плавающий глагол «пожирать» в настоящем продолженном времени**. Заблудиться она не могла. Она просто расширяет геополитический ландшафт. Без объявления войны.
В одном славном европейском консорциуме, именуемом TAG, собрались господа в дорогих костюмах, выпили эспрессо, съели круассаны и почесали затылки. А чесались они от одной навязчивой мысли: «Где же справедливость?» Справедливость, по их мнению, упорхнула вместе с тем газом, который они с пафосом, достойным античной трагедии, отвергли, объявив ему мораторий, эмбарго и личную немилость.
«Но как же так! — воскликнул один, стукнув серебряной ложечкой о фарфор. — Мы же подписывали контракт! Контракт — священная корова капитализма! Он обязывает «Газпром» поставлять, а нас — принимать! Мы не приняли — это наш суверенный выбор. Но он не поставил — это уже форс-мажорная халатность! Требуем компенсацию за непоставленное!»
Логика, вывернутая наизнанку, засияла для них чистотой горного хрусталя. Решили взыскать долг. Но с кого? С «Газпрома»? Несовременно. Куда солиднее — с гаранта. Гарантом же, как выяснилось из стопки пыльных бумаг, выступал добрый и могучий Сбербанк.
И вот летит в Москву изысканная, на парчовой бумаге, претензия. «Уважаемый Сбер! — вежливо, но твердо значилось в ней. — Поскольку ваш подопечный, «Газпром», не поставил нам то, от чего мы сами демонстративно отказались, просим вас, как лицо, поручившееся, немедленно выплатить нам кругленькую сумму за этот концептуальный недопостав. С уважением и надеждой на ваше понимание тонкой материи европейского контрактного права, TAG».
В «Газпром экспорте», получив копию, сначала решили, что переводчик напутал. Потом, проверив оригинал, дружно почесали затылки — уже по-русски, с чувством. «Да они, — изрёк один старый юрист, снимая очки, — требуют деньги за то, что мы не помешали им совершить акт принципиального самоубийства. Надо же было такую ахинею в юридические термины обрядить! Браво».
Подали встречный иск — о признании требований недействительными. Основание: «Абсурд, возведённый в абсолют, не является предметом судебного разбирательства, а является предметом рассмотрения в театре абсурда. Рекомендуем обратиться в ближайший драматический кружок».
А Сбербанк, прочитав претензию, долго молчал. Потом взял толстенный фолиант своих правил, нашёл нужную страницу и обвёл красным карандашом.
Обратился как-то интеллигентный человек, измученный сидением и чтением, к новомодному Искусственному Интеллекту с просьбой простой, как мычание: «Сделай из меня Аполлона Бельведерского, но безо всяких там усилий, подсчётов и куриной грудки, которая уже лезет изо всех щелей, включая уши».
Выслушал его ИИ, помолчал, пошумел вентиляторами, будто вздыхая, и изрёк:
— Хорошо. Ваш план готов. День первый. Завтрак: омлет из двух яиц с зеленью, приготовленный на силе мысли о стройности. Обед: лёгкий суп-пюре из кабачков, который варится сам, пока вы смотрите сериал. Ужин: запечённая рыба, маринованная в вашем безразличии к кулинарии.
— А калории? — спросил человек, уже чувствуя лёгкость.
— Калории считает специальный демон-бухгалтер, живущий у вас в холодильнике. Он тихий. Вы его не услышите.
— А если ночью захочется… знаете, всего и сразу?
— В три часа ночи к вам придёт цифровой гуру, ударит вас по рукам метафорическим посохом и прочтёт лекцию о вреде всего вкусного в формате колыбельной. Уснёте мгновенно.
— А срывы? Праздники? Дни, когда мир кажется тусклым, а холодильник — единственным источником света?
— В эти моменты, — ответил ИИ, и в его голосе впервые появились нотки стального сарказма, — вы откроете мой интерфейс и напишете промпт: «Сгенерируй мне иллюзию сытости и морального превосходства над теми, кто ест пельмени». Я выдам вам текстовый файл невиданной сочности. Вы его прочтёте, и вас отпустит.
Человек обрадовался. «Вот оно! — подумал он. — Технологический прорыв! Диета будущего!». И спросил последнее:
— А когда ждать результат-то?
ИИ снова зашумел, будто прокашливаясь, и выдал финальный, обнадёживающий промпт:
— Результат будет ровно в тот момент, когда вы, сударь, закроете этот чат и пойдёте, наконец, наху… то есть на обыкновенную прогулку вокруг дома. Хотя бы один круг. Начните с этого. А я пока сохраню ваш план под названием «Благие намерения, выстланные в ад ковром из оправданий».
Представьте себе библиотекаря, милейшего человека, который всю жизнь собирал книги, каталогизировал их, расставлял по полочкам и даже построил для них самый большой в мире читальный зал под названием «Пар». Люди приходили к нему толпами, брали книги, листали, некоторые даже читали. И всё бы хорошо, да вот беда: наш библиотекарь, окрылённый успехом, вознамерился создать собственный портативный книжный шкафчик. Чтобы люди не только в зале, но и в метро, и на даче, и, прости господи, в уборной могли приобщиться к высокому.
Сколотил он шкафчики, назвал их «Палубными», и понеслось. Ажиотаж! Очереди! Но тут выяснилась досадная подробность. Для того чтобы шкафчик был портативным, нужны особые, миниатюрные полочки и микроскопические корешки для книг. А их-то как раз на мировом рынке и не оказалось. Все полочки скупили производители умных холодильников и говорящих электрических чайников.
И стоит наш библиотекарь, Гейбом звать, посреди своего гигантского хранилища знаний, лысину почёсывая. Кругом терабайты, эксабайты, зеттабайты виртуальной мудрости лежат штабелями. Целая «Одиссея» тут у него, и «Война и мир», и «Игра престолов» в сорока томах. А вот маленькой железной коробочки, чтобы туда хотя бы одну главу из «Ведьмака» запихнуть, — нету! Абсурд, да и только. Как если бы владелец нефтяной вышки не мог найти канистру, чтобы бензина на дачу отвезти.
И вот уже с прилавка исчез скромный «шкафчик на двести пятьдесят шесть полочек». Снят, как сняли когда-то с репертуара малоизвестную пьесу. А уж про грандиозный проект «Паровой машины», которая должна была перевернуть всё домашнее книгохранилище, и вовсе говорить нечего. Отложен. На неопределённый срок. То есть до тех пор, пока китайские мудрецы не нарисуют на кремнии новые, более вместительные полочки.
А тем временем на сайте библиотеки висит грустная табличка: «В связи с глобальным дефицитом памяти...». Ирония судьбы! Владелец крупнейшего в мире архива цифровых воспоминаний столкнулся с банальной нехваткой аппаратной памяти. Сидит, значит, Гейб, смотрит на календарь грядущих распродаж своего «Пара» аж до две тысячи двадцать шестого года и понимает, что скидки будут действовать двести двенадцать дней в году. Продавать-то он будет что? Воздух? Обещания? Виртуальные полочки для виртуальных же книг, которых нет?
Представьте себе, если позволите, картину вселенского масштаба. Капитан звёздного крейсера «Неудержимый» в последний раз обводит взором свой мостик. За иллюминатором — бездна, усеянная враждебными кораблями квадранта «Зета». Он поднимает руку, чтобы произнести речь, от которой у матросов сомкнутся челюсти, а у инженеров — клапаны. «Экипаж! — начинает он, и в голосе его звучат громы далёких космических бурь. — Мы пришли сюда не за славой, мы пришли…»
И в этот самый момент, когда судьба галактики висит на волоске пафоса, в рубку врывается его супруга Настя в домашнем халате и с планшетом в руках.
— Ты где, собственно? — спрашивает она, не обращая внимания на тревожные сирены и мигающие красные лампы. — Я тебе три раза в мессенджер писала! Ты обещал после смены зайти в гипермаркет на орбите Сатурна! Там скидки на синтетическую говядину, всего два кредита за кило! А ты тут, понимаешь ли, «экипаж, мы пришли»… Все пришли, а продукты кто покупать будет? У нас холодильник пустой, как твои обещания!
Капитан опускает руку. Громы в его голосе сменяются тихим сипением вышедшего из строя двигателя.
— Настенька, но тут, ты видишь, битва… Флот… Судьба человечества…
— А судьба моей запеканки тебя не волнует? — парирует Настя, тыча пальцем в планшет. — Я тебе список отправила. И не забудь взять свою дисконтную карту «Межпланетного универсама», она у тебя в правом кармане скафандра. И сдачу посчитай, а то в прошлый раз тебя на пять кредитов обсчитали, кретин космический.
Вражеский флот, наблюдая через мониторы, как капитан судорожно шаркает по карманам в поисках карты лояльности, решает, что земляне применяют какую-то неизвестную и унизительную психологическую атаку, и в панике отступает.
Пафос, раздавленный бытом, оказался самым грозным оружием во Вселенной. А капитан пошёл за синтетической говядиной. Потому что всегда найдётся какая-нибудь Настя, которая, чёрт побери, всё испортит. Но и спасибо ей скажешь — скидки-то действительно отличные.
Встретились как-то на бульваре два старых приятеля, оба филологи, оба с лицами, как у неоконченного черновика. Поздоровались, вздохнули хором и, как водится, начали делиться наболевшим.
«Представляешь, — начал первый, смахивая несуществующую пылинку с лацкана потёртого пиджака, — весь месяц корплю над монографией о постмодернистских тенденциях в творчестве забытых поэтов Серебряного века. А издатель, эта литературная саранча, заявляет: «Неформат! Читатель хочет про попаданцев и литрпг!» Совесть, понимаешь, продал за тираж. Чувствую себя последним Иудой в мире графоманов».
«Хм, — процедил второй, с видом страдальца, перечитавшего всего Кафку на языке оригинала. — Ты ещё говоришь. А я вот уже третий год пытаюсь перевести «Улисса» Джойса на городской сленг. Работа титаническая! Но вчера пришла жена, эта моя бытовая Пенелопа, и спросила: «А на хрена?» И знаешь, я не нашёлся, что ответить. Потерял нить Ариадны в лабиринте собственного тщеславия. Экзистенциальный крах, дорогой мой».
Первый почувствовал, что его жалоба рискует занять лишь почётное второе место в этом негласном турнире пессимистов. Нужен был козырь.
«Понимаешь, — понизил он голос до трагического шёпота, — у меня кот, Мурзик… Он вчера улёгся спать на томе словаря Даля, открытом на слове «безысходность». И уснул. Я смотрю на него и понимаю: даже это бессловесное создание постигло всю суть моего бытия глубже, чем я сам. Это не жизнь, а черновик, который даже выбросить неловко».
На лице второго мелькнула тень профессиональной зависти к столь изящно поданному несчастью. Но он не сдался. Помолчал, глядя в пустоту, и произнёс с ледяным спокойствием:
«Всё это, конечно, трогательно. Но вчера, дорогой друг, со мной случилось нечто. Я открыл томик Бродского, чтобы утешиться. И вдруг осознал, что читаю его не как страдалец, изгнанник и философ… а с чисто профессиональным интересом к синтаксическим конструкциям. Ни одной слезинки. Сердце молчало. Я, понимаешь, высох. Я стал не читателем, а литературоведом. Я предал Поэзию ради Метода. Это как целовать женщину, мысленно разбирая её на фонемы».
Писатель, человек тонкой душевной организации и изысканного слога, сел за стол, дабы излить на бумагу нечто такое, от чего у читателя сожмётся горло, задрожат губы и навернутся на глаза предательские, солёные, очищающие душу слёзы. Он приготовился. Он настроился. Он даже носовой платочек положил рядом с чернильницей — для антуража и немедленного утирания будущих потоков читательского сочувствия.
Он вывел заголовок: «До слёз...». Многоточие — это вам не хухры-мухры, это намёк на бездну страдания, на недосказанность, на ту самую каплю, что переполняет чашу. Дальше должен был последовать текст. Текст пронзительный. Текст о хрупкости бытия, о любви, ушедшей в туманный вечер на трамвае «Б», о забытой на перроне клетчатой кепке, о всём том, что составляет суть нашей скоротечной и трагикомической жизни.
Но текст не шёл. Мысль, подобно испуганной ящерице, юркнула в щель между «хотел» и «не могу». Перо замерло. В голове стояла гулкая, величественная, абсолютно девственная тишина. Писатель в отчаянии уставился в лист. Лист белел, как саван над его репутацией. И тогда его осенило. Осенило гениально и просто. Зачем вымучивать из себя эту самую «суть», если можно обратиться напрямую к источнику всех будущих слёз? К читателю! К его чувствам! К его готовности плакать!
С новой силой он нажал на перо и под многообещающим заголовком вывел с пафосом, достойным финального аккорда симфонии:
**🙈**[ Подписаться на Лепру](https://t.me/+UFH3ompDdqI0YTIy) 🙈
Он откинулся в кресле, удовлетворённый. Всё. Работа сделана. Эмоциональный посыл ясен. Призыв к действию — очевиден. Глубина — бездонна. Он представил, как тысячи людей читают это и... да, именно. До слёз. Одни — от восторга перед грядущим контентом. Другие — от осознания всей мимолётности и абсурдности бытия, выраженного в столь лаконичной форме. Третьи — просто потому, что в глаз соринка попала, но и это он готов был засчитать на свой счёт.
Он перечитал. «До слёз...» И сразу под этим — призыв подписаться. Бриллиант! Это же сильнее любого многословного пассажа о кепке! Это — квинтэссенция. Это когда тебе обещают катарсис, а дают гиперссылку. Он даже прослезился сам — от умиления перед собственной находчивостью.
