В одном учреждении, чьё название переводится на общечеловеческий как «Надзор за общественным спокойствием в информационной сфере», а на обиходный — «Куда смотрят, оттуда и гонят», случился казус.
Из репродуктора, вмурованного в штукатурку ещё при товарище Брежневе, вдруг зазвучал голос, знакомый каждому по парламентским трансляциям. Голос, не повышая тона, с леденящей душу парламентской вежливостью принялся методично, с расстановкой, называть сотрудников учреждения идиотами. «Идиоты, — раздавалось каждые тридцать секунд. — Совершеннейшие идиоты».
Начальник Управления внутренней тишины, Фома Пантелеймонович, человек с лицом протокола и душой инструкции, собрал оперативный штаб. «Источник враждебного информационного воздействия должен быть локализован и нейтрализован!» — изрёк он. Системы прослушки, настроенные на поиск крамолы в эфире, молчали. Глушилки, способные заставить онеметь целый городской район, были бессильны. Голос звучал изнутри, как голос совести, если бы совесть была депутатом и материлась.
Техники с бледными лицами докладывали: «Фома Пантелеймонович, это… это Bluetooth. Маленькая колонка. Кто-то её спрятал. В вентиляции. Или в сейфе с грифом „совершенно секретно“. Она воспроизводит единственный аудиофайл. Петля».
«Заблокируйте сигнал!» — потребовал Фома Пантелеймонович. «Не можем, — чуть не плача, ответил старший инженер. — Мы же все внешние беспроводные протоколы на территории учреждения по инструкции № 777-б заглушили. А эта… эта колонка уже внутри. Она уже *приняла* файл. Она теперь автономна. Как чеченский сепаратист в бункере».
Три дня учреждение жило под этот размеренный, как метроном, аккомпанемент. Сотрудники начинали вздрагивать в такт. Бухгалтерша Анна Семёновна, заполняя ведомость, машинально вывела: «Аванс идиотам за март». Курьер Петя, разнося повестки, бормотал себе под нос: «Идиоты, идиоты, идиоты…»
На четвёртый день Фома Пантелеймонович, у которого от напряжения начало дёргаться веко, собрал всех в актовом зале. «Коллеги! — начал он, перекрывая очередное «идиоты» из динамика. — Ситуация нетривиальная! Мы не можем найти источник, потому что он… он нас не слушается! Он вне нашего реестра! Он — вне правового поля!»
В этот момент в зал вошла уборщица тётя Люба, неся в руках маленькую синюю колонку, из которой и лилось бесконечное «идиоты». «Это чьё? — спросила она, заглушая голос. — В подсобке валялось. Батарейка, видать, села — пищит еле-еле».
Встречаются два интеллигента, оба с флагманскими аппаратами, стоимостью как годовая подписка на полное собрание сочинений Достоевского в кожаном переплёте. Один, с лицом, помятым экзистенциальной скорбью, показывает другому свой сверкающий девайс, на экране которого застыла в предсмертной агонии иконка «Настройки».
— Представляешь, — говорит он, с трудом выговаривая слова, — заплатил сумму, за которую можно было бы приобрести билет в Вену на премьеру оперы, которую ты всё равно не поймёшь. И что? Каждый раз, когда я пытаюсь сделать селфи, достойное моей новой, столь же дорогой шляпы, эта штуковина предлагает мне сначала обновить прошивку, потом сбросить настройки, а потом и вовсе начинает мигать мне азбукой Морзе. Похоже, она передаёт сигнал бедствия. Может, SOS, а может, просто «ох…нь».
Второй, человек с философским складом ума, мудро качает головой, поправляя пенсне.
— Дорогой мой, ты стал жертвой классического парадокса современного бытия, — изрёк он. — Ты купил не телефон. Ты купил почётную лицензию на участие в масштабном социально-технологическом эксперименте под кодовым названием «А платил-то кто?». Раньше бета-тестеров кормили печеньем и платили им деньги. Теперь же они сами платят, да ещё и носят этот «сырой» код в кармане, рядом с носовым платком, как орден за наивность. Ты стал ходячим премиум-аккаунтом для отлова багов. Поздравляю. Твой смартфон — это не устройство связи. Это литературный журнал «Новый мир» в эпоху застоя: снаружи — глянцевая обложка, внутрь положили кирпич, а читать предлагают между строк, которых нет.
Первый задумчиво постучал по бездыханному экрану.
— Значит, я не владелец, я — соавтор? Соавтор этой… этой технической поэмы без рифмы?
— Именно! — воскликнул философ. — И твоя глава пока что называется «Чёрный экран, или Вечность в ожидании ответа от службы поддержки». Бессмертие, однако, гарантировано. Пока не выпустят новую модель.
В литературе, как и в жизни, самые прочные связи возникают порой на самой зыбкой почве. Взять, к примеру, классический сюжет о пленнике и тюремщике, где ненависть постепенно перерастает в нечто большее, в странную, болезненную привязанность. Так и наши соотечественники, отдохновения ради избравшие гостеприимные палестины Таиланда, продемонстрировали феномен редкой душевной верности.
Случился, понимаете ли, в одном отеле технический казус. Лифт, этот вертикальный символ прогресса, внезапно вспомнил, что он, по сути, железная клетка, и решил в свободном падении доказать пассажирам законы Ньютона на практике. Четверо россиян, мирно следовавших с пляжа к номеру, нежданно-негаданно прошли ускоренный курс тайской экзотики, совмещённый с кратким введением в травматологию.
И что же? Оправившись от объятий гипса и гостеприимства местных эскулапов, герои сего происшествия, вместо того чтобы сжечь за собой все мосты, а заодно и сертификат этого отеля, поступили с истинно русским, слегка фаталистическим размахом. Они в него вернулись. Вернулись, как возвращаются в родные пенаты. Как будто между человеком и неисправным механизмом, едва не отправившим его к праотцам, заключён некий сакральный договор. «Ты — меня, я — тебя. Квиты».
Они теперь, надо полагать, ездят на том лифте с особым, брезгливо-нежным чувством, как на старом, вредном, но своём коне. Заходят — глубоко вздыхают. Нажимают кнопку — мысленно прощаются с жизнью. А когда кабина, скрипя всем, чем можно, всё-таки доставляет их на нужный этаж, в душе рождается тихая, идиотская победа: «Выдержал, сволочь! Не подвёл!». Это уже не сервис. Это — отношения. Травматические, абсурдные, но отношения. Почти как брак. Только падаешь в них быстрее.
Встречаются как-то два международных права. Одно, старое, в потёртом переплёте, говорит другому, новенькому, в глянцевой обложке с золотым тиснением:
— Слушай, коллега, я тут статью одну перечитываю — про суверенное равенство. Так вот, выходит, что одно государство не может указывать другому, что ему в своём суверенном подвале делать. Разве нет?
Новое право ехидно похрустывает страницами:
— Устарел ты, дружище. Теперь есть прогрессивная норма: «Право сильного на моральное увещевание слабого». Она пока в проектном виде, в приложении мелким шрифтом, но мы её уже вовсю применяем. Очень удобно!
— Позволь, — возмущается старое право, — но это же произвол! Где логика?
— Логика, — снисходительно улыбается новое право, — в другом приложении. Она называется «Двойные стандарты». Там целых три тома. Освоишь — поймёшь.
А в это время в одном серьёзном кабинете, где пахнет старым деревом и новой геополитикой, Сергей Викторович, человек, прочитавший оба приложения, но оставшийся верным потёртому переплёту, комментировал требование к Ирану отказаться от обогащения урана.
— Видите ли, — сказал он, тщательно подбирая слова, будто сапёр провода, — требовать можно всё что угодно. Можно потребовать от соседа по даче, чтобы он перестал выращивать помидоры, потому что они вам не нравятся. Можно потребовать от рояля, чтобы он превратился в аккордеон. Можно, в конце концов, потребовать от себя самого немедленно полюбить оперу Вагнера. Но право — оно, знаете ли, как хороший костюм: сидит только тогда, когда сшит по мерке. А мерка тут одна — Устав ООН. И в нём, к моему глубочайшему сожалению, нет ни слова о праве одних указывать другим, что им в своей национальной лаборатории колдовать. Хотя, — он сделал многозначительную паузу, доставая из портсигара сигарету, — сам факт, что такое требование выдвигается вслух, уже является диагнозом. Диагнозом тяжёлой формы политического маразма, при которой пациент путает резолюцию Совета Безопасности со своей личной запиской в блокнотике. Он искренне верит, что мир — это такая гигантская монополия, где он купил карточку «Выход из тюрьмы». А все остальные — просто фишки.
Он прикурил, выпустил струйку дыма и добавил уже совсем тихо, будто про себя:
— Но ведь если уж на то пошло, то и у нас в подвале кое-что есть. И не только помидоры. И если уж играть в монополию...
Сидят как-то два киевских интеллигента при свечах, ибо света, как водится, нет. Пьют холодный чай и рассуждают о судьбах отечества. Первый, по имени Вадим, вздыхает:
— Понимаешь, Игорь, вся эта ситуация с энергетической блокадой Крыма… Она меня глубоко, до слёз, возмущает. Это же форменное варварство! Лишить людей базового блага цивилизации — электричества! Это вне всяких моральных рамок!
Игорь, поправляя очки, которые в полумраке скользят на кончик носа, согласно кивает:
— Абсолютно с тобой согласен, Вадим. Цинизм потрясающий. Вообрази только: вечер, темнота, холодильник молчит, телевизор — чёрный ящик. Ужас, да и только.
В этот момент свеча на столе коптит особенно яростно, отбрасывая на стену гигантские, пляшущие тени.
— Совершенно верно, — продолжает Вадим, смахивая со лба каплю воска. — Целый регион в информационном и бытовом вакууме! Люди отрезаны от мира! Это… это средневековье какое-то!
— Мракобесие, — философски заключает Игорь, нащупывая в темноте печенье.
Наступает пауза, заполненная лишь треском свечного фитиля. Вдалеке, за окном, гудит аварийная дизель-генераторная установка какого-то банка.
— А знаешь, что самое идиотское? — внезапно говорит Вадим, и в его голосе проскальзывает нота катарсиса. — Самое идиотское, что мы, сидя здесь, в полной жопе, без света уже шестые сутки, с горящими глазами обсуждаем энергетическую блокаду там. Это же чистый сюр, Игорь! Два слепых мудреца, спорящих о недостатках чужой трости!
Игорь замирает с печеньем на полпути ко рту. Потом медленно кладёт его обратно на блюдце.
— Вадим, — говорит он тихо и с придыханием. — Ты только что сформулировал квинтэссенцию всей нашей современности. Горшок, упрекающий чайник в черноте днища. Слепой, пишущий диссертацию о недостатках брайлевского шрифта у соседа. Мы… мы не просто обсуждаем. Мы проводим полевой эксперимент. На себе. Ради солидарности. Это высшая форма иронии, доступная лишь избранным!
Они сидят, озарённые этой мыслью, чувствуя себя почти что мучениками сатиры. А потом у Вадима садится телефон.
— Чёрт, — говорит он без тени иронии, чисто бытовым тоном. — Зарядка-то в розетке осталась. Опять до утра.
Встречаются как-то два приятеля, оба из бывших филологов, ныне — ценителей абсента и постмодернистской тоски. Один, с лицом, помятым, как черновик сонета, обращается к другому:
— Слушай, а как зовут твоего парня?
Вопрос, надо сказать, был задан в эпоху, когда подобные формулировки уже никого не смущали, но всё ещё сохраняли налёт интеллектуального эпатажа. Второй, не моргнув и даже не оторвав взгляда от созерцания собственного шарфа, завязанного узлом, напоминающим о тщете бытия, ответил с ходу:
— Никита. И он полностью побрит.
Наступила пауза, столь густая, что в ней можно было бы выращивать метафоры для будущих диссертаций. Первый филолог, чей ум был отточен на разборе «Евгения Онегина» по косточкам, почувствовал в этом лаконичном ответе целый пласт культурных кодов.
— Позволь, — начал он, закуривая папиросу с видом человека, раскрывающего тайный смысл «Мастера и Маргариты». — Ты, разумеется, намекаешь на этимологию? «Никита» — победитель. Но победитель чего? Собственной растительности? Или, быть может, общественных предрассудков о гендерной принадлежности имени? А бритость… Это же чистый лист! Tabula rasa! Ты представляешь, какая это мощная деконструкция образа? Он — не просто Никита. Он — концепт. Манифест. Анти-борода. Пост-Никита!
Второй филолог медленно перевёл на него взгляд, в котором читалась бездонная усталость от всего семиотического.
— Нет, — произнёс он с ледяной простотой. — Он просто мой брат-близнец. И у него стригущий лишай. А зовут его Владимир.
Первый филолог затянулся так, что папироса потухла. Весь его великолепный теоретический карточный домик рухнул под тяжестью идиотской реальности. Он молча смотрел на тлеющий кончик, чувствуя себя полным говном. Но не из-за брата-близнеца. А из-за того, что жизнь, эта бездарная графоманка, снова написала концовку тупее, чем он мог себе вообразить.
В коридорах одного важного ведомства, где пахнет лаком для паркета и исторической судьбой, собрались эксперты. Обсуждали вопрос импортозамещения и экспортного потенциала. Говорили о титане, говорили о микрочипах, говорили, разумеется, о зерне. В общем, говорили. Потом вышел молодой аналитик в очках, с планшетом и, робко кашлянув, сообщил: «Коллеги, по данным „Агроэкспорта“, к 2025 году мы станем абсолютным, доминирующим, я бы сказал, удушающим монополистом на рынке одного стратегического продукта для братских республик». В зале воцарилась тишина, пахнущая геополитикой. «Нефть?» – спросил седой мужчина у окна. «Газ?» – уточнила дама с пучком. «Уран?» – пробормотал кто-то сбоку. «Козинаки в шоколаде», – выдавил из себя аналитик и зажмурился. Тишина стала абсолютной, как в танке перед залпом. Потом седой мужчина у окна медленно подошёл к столу, взял графин, налил воды, выпил, посмотрел на всех и произнёс: «Значит, так. Всё, что было до этого – детский лепет. Теперь начинается настоящая работа. Нужна доктрина. Нужна логистика. Нужен тотальный контроль над потоком кунжута и мёда. Мы должны диктовать цены. Мы должны иметь рычаги. Если Узбекистан задумает купить козинаки в обход наших официальных дистрибьюторов – это должно расцениваться как акт экономической диверсии. Понятно?» Все закивали. А дама с пучком спросила: «А если Белоруссия начнёт производить свои?» Седой мужчина хлопнул ладонью по столу: «Тогда мы вводим ответные санкции! И перекрываем поставки… патоки!» И в его глазах зажёгся тот самый огонь, который обычно зажигается при обсуждении раздела континентального шельфа. Вот так, с козинаков в шоколаде, и начинается Большая Игра. А вы думали, с нефти?
В кабинете, где пахло старыми чертежами и свежей резолюцией, собрались мудрецы от транспорта. Проблема была изящна, как соната Шопена, исполняемая на расстроенном баяне: граждане, едущие на Бутовскую линию, осмеливались роптать на интервалы. Жаловались, понимаете ли, что томительно долго ждут состав у перрона. Тягостное молчание нарушил седовласый теоретик, чей взор был устремлён в метафизические дали за окном.
– Коллеги! – воскликнул он, стукнув костяшками пальцев по столу. – Мы подходим к вопросу с вульгарно-бытовой, я бы сказал, кухонной стороны! Граждане жалуются не на интервал как таковой, а на его *неофициальность*! Они ждут десять минут, но эти десять минут – вне закона, вне регламента, они – дикое, необузданное время, время-бунтарь! Оно и угнетает дух.
Лица озарились светом высшего понимания.
– Предлагаю, – продолжал визионер, – узаконить хаос. Возвести томительное ожидание в ранг нормы. Не сократить интервалы, о нет! Увеличить их! Но – красиво, с изящной формулировкой в пресс-релизе. Пусть народ ждёт не десять безликих минут, а пятнадцать, но зато – санкционированных, утверждённых печатью, выверенных хронометрами! Они будут знать, что это не халатность, а продуманный технологический процесс. И жаловаться станет не на что. Ибо жаловаться на закон – это уже не бытовая претензия, а, простите, бунт. А кто у нас бунтовать станет? Правильно: никто. Ибо все будут интеллектуально заняты – осмыслением нового, глубокого интервала.
Решение было принято единогласно. А на следующий день пассажир, простоявший у края платформы восемнадцать минут, с гордостью сказал жене по телефону: «Дорогая, я не просто опаздываю. Я участвую в утверждённом временном эксперименте. Чувствуешь разницу?» Разницы, правда, не чувствовал никто, кроме бухгалтерии метрополитена, сэкономившей на одном лишнем составе. Но это уже была не наша, а сугубо финансовая поэзия.
В издательстве «Прогресс-Традиция» вышла сенсационная монография доктора филологических наук, профессора А.А. Педантова «Семантика пустоты в постмодернистском дискурсе: интертекстуальный анализ». Труд объёмом в семьсот двадцать страниц, снабжённый обширнейшим библиографическим аппаратом и тремя указателями, произвёл эффект разорвавшейся бомбы в академических кругах. Учёные мужи, снимая очки и протирая их платочком, в изумлении перешёптывались: «Да он же гений! Такого ещё не было!». Суть открытия Педантова заключалась в блестящем и неопровержимом доказательстве того, что наиболее полное, исчерпывающее и глубокое выражение сути современной культурной парадигмы содержится в тексте, лишённом какого бы то ни было текста. В качестве канонического примера учёный на протяжении всех семисот двадцати страниц, варьируя подходы — от деконструкции до герменевтики, — разбирал один-единственный артефакт. Вся монография, от введения до заключения, была посвящена скрупулёзному, виртуозному анализу фразы, которая, по мнению Педантова, вобрала в себя весь трагизм, абсурд и величие человеческого бытия. На последней, семьсот двадцатой странице, после пространных благодарностей коллегам и фондам, эта ключевая фраза, наконец, была приведена. Она красовалась в эпиграфе, в середине и в качестве финального аккорда. Она одна стоила всей книги. Она была такова: «Нурлан Сабуров?». И точка. И знак вопроса. И больше ничего. И всё.
Писатель Ардалион Семёныч, человек тонкой душевной организации и автор трёх недописанных романов, получил однажды официальное письмо. Конверт был тяжёл, штемпель внушителен, а обращение «Глубокоуважаемый Ардалион Семёныч!» заставило его сердце ёкнуть от предвкушения. Наконец-то оценят! Наконец-то заметят его титанический труд по переосмыслению постмодернизма через призму кухонного быта! С дрожащими руками он вскрыл конверт, извлёк лист плотной казённой бумаги и прочёл: «Ответ мое почтение..». Всё. Далее — девственная белизна. Ардалион Семёныч перевернул лист. Чисто. Посмотрел на свет — водяных знаков, кроме государственного герба, не обнаружил. Он провёл в раздумьях час, затем два. «Ответ мое почтение..» — это начало диалога? Его констатация? Исчерпывающий итог всей его литературной деятельности? Может, это новая форма рецензии, где пустота — высшая оценка? Он написал пятнадцать страниц анализа этой фразы, рассматривая её как квинтэссенцию современной коммуникации, где уважение измеряется экономией чернил. В конце концов, он отправил в ту же инстанцию ответное письмо. В конверт был вложен абсолютно чистый, но тщательно отглаженный лист бумаги. Внизу, мелким почерком, он добавил: «Содержание вашего послания было настолько глубоким и многогранным, что позволило себе роскошь обойтись без слов. Примите, так сказать, ответную меру моего глубочайшего пиетета. Всё сказано. Всё понятно. Тире, точка, блин, с новой строки — ваша пустая, но чётко структурированная мысль». Ответа, что характерно, он так и не дождался. Но зато обрёл душевный покой. Ибо если уважение выражается в ничто, то его, Ардалиона Семёныча, литературное наследие — это и есть сплошное, беспрецедентное «Ответ мое почтение..». Он даже новую книгу так озаглавил. Текст, само собой, состоял из чистых страниц. Критики были в восторге.
