В селе Сканетиново стоял храм. Не просто храм, а монументальный упрёк всему временному: он пережил смуту, Наполеона, революцию, колхозы и даже девяностые. Его стены, по словам настоятеля отца Игоря, были пропитаны не столько ладаном, сколько историческим пофигизмом. Но однажды батюшка, бледный как стена, объявил приходу из двенадцати душ: «Братья и сестры! Наш восьмиугольный богатырь, сокрушавший века, пал. Ему требуется проектная документация на восстановление фасадов». Прихожане в ужасе замерли. «И сколько же, батюшка, стоит сия духовная скрепа?» — спросила старушка Анисья. «Сто пятьдесят тысяч рублей», — прошептал отец Игорь. Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом балок. «Понимаете, — добавил священник, — без этой бумаги, заверенной печатью, мы не имеем права даже подпорку поставить. Так что, выходит, история, война и безбожие — ерунда. А вот отсутствие документации в отделе архитектуры — это по-настоящему смертельно».
Верховный суд постановил создать комиссию по надзору за исполнением собственных постановлений. А чтобы комиссия не бездельничала, учредили наблюдательный совет над комиссией. И так далее, пока вся страна не превратилась в сплошную инстанцию, жалующуюся в вышестоящую.
Вбив в поиск "зубы почернели", интеллигентный человек за час прошёл путь от пульпита до некроза челюсти и мысленно попрощался с родными. А потом просто выплюнул косточку от чернослива.
— На что жалуетесь?
— Да вчера голова немного ныла.
— Голова? Это не голова. Это, батенька, пуля. А ныло, надо полагать, ваше терпение.
Братия собралась в келье, как зрители перед финалом сериала. Отец Паисий, включив на телефоне сайт Патриархии, торжественно объявил:
— Друзья мои, вчера в нашем многосерийном полотне «Кто здесь хозяин?» произошла знаковая смена декораций. Спецназ в лице сотрудников заповедника срезал замки в Крестовоздвиженском и Тёплом. Мы лишились последних двух локаций для богослужений.
— Значит, конец? — вздохнул молодой послушник.
— Какой, милый, какой! — воскликнул отец Паисий. — Это клиффхэнгер! Теперь наш духовный путь обретёт истинную глубину. Молиться будем в уме, а храм — в сердце. Правда, с отоплением в сердце пока туго, но это уже вопросы второго сезона.
Спортивный комментатор срочно сообщил, что фигуристка уже сегодня готова побороться за медаль на Олимпиаде-2026. На вопрос, не рановато ли, он, не моргнув глазом, пояснил: «Программа у неё длинная. Начнёт сейчас — как раз к открытию Игр закончит».
Создали фейковый чат к 23 февраля, чтобы собрать деньги на подарок шефу. Собрали. А потом всем пришло уведомление: «Ваш командир, Иван Сидоров, заблокирован за мошенничество». Вот и защитили Отечество от внутреннего врага.
— Когда же полетим в Бразилию? — спросили министра. — Когда созреет авокадо на крыльях кондора под двойной радугой, — ответил он, задумчиво глядя на карту звёздного неба. — И когда мяч окончательно перекатится с их половины поля на нашу. А пока — летайте с двумя пересадками через Антарктиду.
Молодая пара, интеллигентнейшие люди, задумала снять на фоне заката над морем поэтическую миниатюру о любви. Он — в белой рубашке, она — в развевающемся платье. Шекспир бы прослезился. Они запустили дрон, взяли паузу, начали медленный, полный смысла танец-диалог. И в этот момент в кадр, словно режиссёр-абсурдист, вошёл Он. Кот. Бездомный, видавший виды философ в потрёпанной шубе. Неспешно обойдя танцующих, он сел ровно между объективом и закатом, демонстративно повернулся задом к морским далям и уставился в камеру взглядом, в котором читалось: «Ваш пафос мне здесь мешает. Я — пейзаж. Танцуйте вокруг». Пара замерла. Дрон жужжал. Кот блевал. Получился не романс, а гениальная пародия на него. Шекспир, кстати, тоже любил котов. И низкое, господа, частенько бьёт высокое по всем статьям.
Пришла как-то к нашей лыжнице Даше Непряевой, на самом заре, комиссия. Стучат, будят. А ей, знаете ли, завтра дистанцию в тридцать километров выхаживать, сил набраться надо. Открывает она, глаза с трудом разлепляет, а там — трое в белых халатах, с серьёзными, прямо-таки олимпийскими лицами.
— Дарья Викторовна, — говорят, — на контроль. Срочно. Процедура.
— Да вы что, — шепчет она, — сейчас же седьмой час… Я спать хочу. Я во сне лыжи мажу.
