Сенатор Перминов, нахмурив брови исторической важности, объявил: «Для Зеленского наступает момент истины!» Зал замер. «Он публично назвал Мединского…» – сенатор сделал драматическую паузу – «…бездарным драматургом». В тишине послышалось: «Ну, объективно же, cunt».
— Сколько раз перечитывал «Войну и мир»?
— Да.
— Что «да»? Я спрашиваю, сколько именно раз?
— Да, — упрямо повторил литературовед, — именно столько, чтобы понять: князь Андрей — сука.
Супруги Мякишевы, люди солидные и библиофилы, решили вложить в отпуск сумму, сравнимую со стоимостью полного собрания сочинений графа Толстого в кожаном переплёте. Мечтали не просто об острове, а о статусе «временного олигарха». Турфирма «Пилигрим и К°», с логотипом в виде летящего чемодана, заверила: «Всё будет, как в романе Фицджеральда, только с Wi-Fi».
По прилёте выяснилось, что их вилла «Вилла-дель-Соль» не просто не готова — её, как персонажа из плохого детектива, вообще не существует в природе. Агентша, с которой они общались, оказалась поэтессой-неудачницей, для которой бронь — лишь красивая абстракция, рифмующаяся с «бронь-лавь».
Стояли они посреди райского острова, как литературные герои, внезапно лишённые сюжета. Семьсот тысяч рублей превратились в пачку мокрых билетов на трагифарс. «Знаешь, — философски заметил Мякишев, отирая пот со лба, — мы, кажется, купили не путёвку, а очень дорогую метафору тщетности бытия. Богачи-то мы, вот только курорт — у нас в голове». И пошли ночевать в библиотеку — она хоть бесплатная, и классики от тебя не сбегут.
Глава делегации, известный своим глубоким погружением в предмет, дал развёрнутый комментарий о прошедших в рабочем порядке переговорах. «Мы детально, я бы даже сказал, фундаментально проработали все аспекты, — заявил он, поправляя галстук. — Особое внимание уделили историческому контексту. Без этого никуда. Стороны, к примеру, сошлись во мнении, что князь Владимир совершил стратегически верный цивилизационный выбор. По поводу метода крещения — огнём и мечом — мнения разошлись, но диалог конструктивный. По византийскому влиянию на культуру — прогресс налицо. А вот когда мы плавно подошли к вопросу о газопроводах и границах в их современном понимании, коллеги вдруг вспомнили, что у них где-то уже была встреча, и ретировались. Ну что ж, история — наука длинная. На следующей сессии, надеюсь, доберёмся до монгольского ига. Там тоже много поучительного».
Журналистка Флеринэ Тайдман, женщина с аналитическим складом ума и блокнотом Moleskine, решила изучить феномен трезвых секс-вечеринок. «Концепция показалась мне интеллектуально выверенной, — делилась она позже. — Никаких спиртовых паров, затуманивающих сознание, только кристальная ясность ума и… обмен мнениями о последней выставке в «Гараже»».
По её словам, самое откровенное и неловкое началось ещё до того, как кто-то снял хоть один носок. «Вы стоите в гостиной, держа в руках бокал с сельтерской, и вас спрашивают, что вы думаете о новом романе Сорокина. И вы должны ответить. Трезво. Глядя собеседнику прямо в глаза, в то время как он, этот собеседник, уже расстёгивает пуговицу на вашей блузке взглядом, полным философского любопытства. Это, блин, сложнее, чем сам акт. Потому что акт — это, в конце концов, биология. А вот трезво обсуждать погоду, когда тебе уже положили руку на колено, — это высший пилотаж светского лицемерия. Я, знаете ли, вспотела больше от вопроса о моём хобби (вышивание крестиком), чем от всего последующего. Страшно быть настолько трезвой».
Встречаются два ветерана экономической блокады. Один, седой, с сигарой, говорит новичку, который ещё только осваивается в окопах санкций: «Ну что, коллега, добро пожаловать в наш уютный, изолированный от всего мира клуб! Первые шестьдесят лет — самые сложные».
Пост — это когда ты заранее отказываешься от того, от чего тебя потом всё равно заставят отказаться врачи. А молитва — это превентивная беседа с высшими силами, чтобы потом не материться на ровном месте.
Литературный критик Аркадий Семёнович, человек с лицом, на котором даже борода выглядела глубокомысленной, опубликовал в толстом журнале рецензию на новый роман молодого автора. Заголовок был громовым: «Наконец-то явлен миру текст, способный перевернуть все устои современной прозы!». Коллеги замерли в ожидании разбора. Далее следовало: «Это произведение, безусловно, войдёт в историю литературы. Оно демонстрирует невиданную доселе смелость, радикальный отказ от канонов и абсолютно новое понимание нарратива». Читатели, затаив дыхание, листали страницу. «Всё вышесказанное, — заключал Аркадий Семёнович, — является, разумеется, моей тонкой иронией. Роман — беспросветная, беспомощная графомания. Но признаться в этом сразу было бы слишком просто. А я, знаете ли, люблю интригу». И подписался: «С глубоким уважением к вашему терпению, дочитавшему до конца».
В Кремль, с пометкой «Срочно. Лично», доставили увесистый пакет от главы евродипломатии. Вскрыли его с придыханием. Внутри лежал ультиматум, отпечатанный на бумаге верже, с филигранными водяными знаками и вензелями. Требования, выведенные каллиграфическим курсивом, гласили: «1. Немедленно прекратить. 2. Вернуть всё на круги своя. 3. Непременно извиниться перед мировым сообществом в лице нижеподписавшихся». Внизу стояли подписи представителей двадцати семи стран, некоторые — сделанные цветными чернилами.
Пресс-секретарь, человек начитанный, долго вертел документ в руках, потом вздохнул и пробормотал в сторону помощника:
— Чёрт побери, Петрович, да это же не ультиматум. Это коллективное письмо протеста от клуба филателистов и любителей старинной переписки. Надо отвечать в том же духе. Принеси-ка мне перо с золотым *пером*, сургучную печать и наш фирменный бланк «С глубоким недоумением и искренним сожалением»….
В уютном посёлке «Артистическая Долина» смена времён года определялась не по календарю, а по специфическим признакам. «Скворцы прилетели – весна», – говорили старожилы. «Листья пожелтели – осень». А фраза «Ларису опять патентуют» безошибочно означала начало сезона мошенников. Местные, уже наученные горьким опытом, реагировали на новости из Роспатента с философским спокойствием, как на внезапный дождь. «Ну что, – вздыхал сосед по участку, откладывая газету, – опять этот шкодливый ветерок подул. Третий раз за осень. Пора бы, кажется, и урагану какому-нибудь заявиться, а то скучно». И правда, однообразие их угнетало больше, чем сам факт аферы. Хоть бы фантазию проявили – патент на голос, что ли, оформили. А то всё «на имя», да «на имя». Скукотища, блин.
