Учёные выяснили, что счастливый брак зависит от синхронного засыпания. Теперь муж, засыпавший под футбол, будит жену, читающую в постели, и говорит: «Дорогая, прости, но наука велит нам выключаться одновременно. Как пара батареек в пульте от телевизора».
Встречаются два литератора. Один, с лицом, помятым вечным поиском единственного верного слова, жалуется:
— Представляешь, Питер, год пишу роман «Слезы циклопа в пустыне смысла». Издатель говорит: «Гениально, но не продается. Нужен контент!»
— А я, — отвечает Питер, сияя, — на прошлой неделе заработал двадцать штук зелёных. Сижу, пью кофе, смотрю, как полторы сотни моих литературных негров в одном приложении день и ночь штампуют опусы.
— Не может быть! Ты нанял полторы сотни писателей?!
— Каких писателей! Я нанял одного программиста. Эти негры — боты. Они генерируют тексты, сами их иллюстрируют движущимися картинками, сами публикуют, а их братья-боты тут же ставят лайки и пишут: «Вау! Глубина!» Единственная моя творческая функция — иногда тыкать пальцем в монитор и орать: «Эй, ты, в углу! Шевелись, а то сейчас как дам по серверу!» Контент, понимаешь, должен идти непрерывным потоком. Как канализация.
Литератор помолчал, глядя в свою пустую чашку.
— И что же они… то есть оно… пишут?
— А чёрт его знает! — весело ответил Питер. — Я же не читаю эту хрень. Главное — процесс пошёл. И, знаешь, я начинаю чувствовать себя настоящим продюсером эпохи заката.
Евросоюз предложил сопровождать российских дипломатов гидами, дабы те не заблудились в тонкостях местной архитектуры. Особенно в чертежах.
В кулуарах одного весьма влиятельного издания, где пахло старым паркетом и свежей макулатурой, состоялась экстренная планерка. Редактор, человек с лицом, как у выдержанного коньяка, — горьким и дорогим, — стукнул костяшками пальцев по столу.
— Коллеги! Нам в руки попала сенсация. Абсолютно секретные переговоры на высшем уровне. Материал — бомба. Но есть нюанс.
В зале повисло напряжённое молчание, прерываемое лишь скрипом кресел.
— Весь текст переговоров, — понизив голос, продолжил редактор, — составляет ровно семь слов: «Встретились. Поговорили. Договорились никому не рассказывать».
Молодой репортёр робко поднял руку:
— А о чём они договорились никому не рассказывать?
Редактор посмотрел на него с отеческой, но усталой снисходительностью.
— Вот именно об этом, голубчик. Это и есть главный государственный секрет. Отсутствие информации, возведённое в абсолют. Мы выдадим материал под шапкой «СТАЛО ИЗВЕСТНО», а дальше — чистая, стерильная пустота. Читатель будет ломать голову, гадать, строить версии... Истинная журналистика — это не когда ты что-то узнал, а когда ты заставил других думать, что они чего-то не знают.
Наутро газета вышла с пустой второй полосой под кричащим заголовком. Это был триумф.
Собрались мы, ценители высокого фэнтези, в гостиной, как в старые добрые времена, когда телевизор был не плоским, а выпуклым, и душа — тоже. Обсуждаем тизер к новому сезону «Дома Дракона». Интеллектуальная беседа, так сказать. «Смотри-ка, — говорит один, — какой масштаб! Какая битва! Пятнадцать драконов в кадре!» — «И все, — подхватывает другой, — за Железный Трон! Интриги, предательства, кровь!» Все согласно закивали, потягивая коньяк. Наступила пауза. И тут самый мудрый из нас, отложив бокал, вздохнул: «А помните, друзья, то сладкое, томное, почти физическое чувство, с которым мы ждали ПЕРВЫЙ сезон? Вот это была, блин, настоящая интрига. А теперь мы просто ждём, когда они наконец достреляют этих своих пятнадцать драконов, чтобы нам было что посмотреть». Все приуныли. Потому что правда. Главная битва происходит не на экране, а в нашей душе, между нетерпением и предсказуемостью. И пока что побеждает июнь.
Павел Дуров поставил личный рекорд: за сутки удалил двести тридцать тысяч каналов. Это больше, чем я за всю жизнь написал предложений. Правда, новые каналы плодятся быстрее, чем он успевает нажимать на кнопку. Получается, он не администратор, а Сизиф с ботом.
Встречаются два инженера-путейца, старых друга. Один, потупив взгляд, спрашивает:
— Слушай, а что такое, по-твоему, «технологическое лидерство в чистом виде»?
Другой, не задумываясь, отвечает:
— Ну, как тебе объяснить… Представь себе девушку неземной красоты. Совершенство линий, безупречный силуэт, дыхание будущего. Ты о ней мечтаешь, пишешь ей стихи, всем о ней рассказываешь. Проходит десять лет. Пятнадцать. Ты уже знаешь наизусть каждую её родинку по фотографии. Но твои отношения с ней по-прежнему исключительно платонические и осуществляются на расстоянии вытянутой руки… до папки с её чертежами. Вот это и есть лидерство в чистом виде. Неприкосновенный запас прекрасного.
Первый инженер кивает, понимающе вздыхает:
— Понял. Значит, наша высокоскоростная магистраль — та самая девушка?
— Она самая, — подтверждает друг. — Только чертежи уже на пергаменте. И папка застряла в межведомственной согласовании между мечтой и явью. Но лидерство — несомненно. Скорость прохождения документов — просто космическая. Прямо как поезд, который всё ещё стоит на запасном пути, но уже мысленно мчится в светлое завтра. Со свистом.
Пригласили как-то молодую мамашу на телепередачу «Современная педагогика». Ведущий, интеллигентный мужчина в роговых очках, спросил:
— Расскажите, как вы прививаете ребёнку самостоятельность?
— О, это целая система! — воскликнула мамаша. — Например, я создаю проблемные ситуации. Оставила как-то грудничка на кухне одного, а на плите — кастрюлю с кипятком. Развивающая среда!
В студии воцарилась гробовая тишина.
— И… каков же был педагогический результат? — выдавил из себя ведущий, побледнев.
— Ребёнок эмпирическим путём установил, — с гордостью ответила мамаша, — что понятия «кипяток» и «грудничок» в одной системе координат обладают ярко выраженной несовместимостью. Прямо скажем, обварился.
— Боже мой… это же чудовищная халатность! — не выдержал кто-то из зала.
— Халатность? — удивилась женщина. — Что вы! Это чистейшей воды небрежность. Халатность — это когда ты за этим следишь и всё равно случается. А небрежность — это когда ты просто не следишь. Совершенно разные философские категории!
После эфира передачу закрыли. За ненадобностью.
— Дорогой, тебе не кажется, что в нашей спальне стало как-то... пусто? — спросила она, томно обводя взглядом забитые до отказа шкафы.
Я, как человек научного склада ума, воспринял вопрос буквально. — С точки зрения физики, пустота — это отсутствие материи в данном объёме. Здесь же, наоборот, плотность мебели и текстиля приближается к критической. Возможно, ты имела в виду «скучно»?
Она вздохнула тем вздохом, который предваряет лекцию о несостоятельности всей западной философии. — Я имела в виду, что у Маши из соседнего подъезда в спальне висит хрустальная люстра с тридцатью двумя подвесками. А у нас — этот убогий абажур.
— Ага, — сказал я, наконец постигнув суть. — То есть твой вопрос «не кажется ли тебе пусто» на самом деле был утверждением «мне нужна люстра как у Маши». Это же принципиально разные языковые конструкции!
— Видимо, да, — печально сказала она. — Как и твой ответ «возможно, ты имела в виду скучно» на самом деле был утверждением «спи на диване». Поздравляю. Мы только что изобрели отдельный вид искусства. Жаль, что художник ты — хреновенький.
Владимир Петрович, автор знаменитых блатных баллад, всю жизнь сочинял о судьбе-злодейке, о нарах, о неволе. «Жизнь — это зона», — философски вздыхал он, попивая коньячок в уютной кухне и рифмуя «судьбу» с «арестантской трубой». Судьба, дама с причудами, внимательно изучила его творчество и решила: «Хм, теоретик. Надо проверить на практике». И устроила ему творческую командировку — прямиком в колонию, по совсем не песенной статье. Лежа на жесткой шконке, он с горькой иронией слушал, как по радио крутят его же хит: «Я прошёл и тюрьму, и зону...». «Прошёл, блин, — хрипел он, — а теперь зачётная сессия началась». И когда он, уже совсем плохой, смотрел в потолок казённой больнички, ему вдруг явилась Муза в образе надзирателя. «Ну что, поэт, — сказала Муза, закуривая, — сбылась мечта идиота. Ты, наконец, вошёл в образ. Полное погружение». Он хотел возразить, что это чёрный пиар, но лишь слабо махнул рукой. Последней его мыслью было: «Вот блядь... А финал-то... не зарифмован».
