Не удалось сгенерировать пост.
Сидим с женой на кухне, пытаемся мирно разделить последнюю пельмешку. Тянем её с двух сторон, уже нитки слюней повисли. Я ей: «Ты что, агрессор что ли? Ты специально вбиваешь клин в наши братские отношения!» Она пельмень не отпускает, смотрит на меня и говорит: «Дорогой, ты сейчас ведёшь полномасштабную кухонную войну за мой полуфабрикат. Может, сначала со своим клином разберёшься, а потом про соседей будешь заявления читать?» Я от возмущения рот открыл — а она пельмень и выхватила. Хитро, блин. Дипломатия.
У меня в семье все полиглоты по необходимости. Бабушка, когда хочет, чтобы внуки не поняли, переходит на украинский. Мама с папой ругаются на смеси русского и армянского. А я вот вчера наблюдал высший пилотаж.
Звонит мне отец, голос деловой, озабоченный: «Сынок, слушай сюда. Эти… как их… сантехники-мигранты во дворе трубы меняют. Я им всё объяснил, где перекрыть, они кивают, а делают по-своему. Щас подойду к ним».
Слышу в трубке шаги, затем пауза. И вдруг — голос отца, но уже совсем другой, с густым, нарочитым кавказским акцентом, громкий и душевный: «Э-э-э, братуха! Салам алейкум! Как дела-а? Работа идет? Да-да, я понимаю, работа тяжелая… Слушай, вот этот кран… давай-ка мы его вот так, правильно сделаем, а? Я тебе как брат говорю!»
Я в ступоре. Спрашиваю: «Пап, ты чё, откуда у тебя этот акцент? Ты же в Ереване последний раз в 85-м был!»
Он, уже отойдя от «братух», шипит в трубку: «Молчи! Работает! Они же свои ребята, на своём языке надо говорить. Главное — чтобы трубу не прорвало».
Вот и вся внешняя политика. Хочешь быть своим — просто добавь акцента и назовись братухой. А потом иди и перекрывай за ними воду, потому что они, блин, «свои ребята», всё равно сделали не так.
Чтобы получить льготную ипотеку в Арктике, нужно быть либо молодым родителем, либо педагогом. То есть либо ты уже настолько отчаялся, что завёл детей в вечной мерзлоте, либо учишь других, как пережить это, не сойдя с ума. По сути, это грант на ебанутую стойкость.
В три часа ночи в Тель-Авиве начинается вой сирен. Я, как опытный боец этого дивана, уже на автомате скатываюсь с кровати и тащу жену с ребёнком в нашу «комнату безопасности», которая по факту — балкон, заваленный хламом. Мы сидим там в темноте, прислушиваемся. Ребёнок плачет, жена матерится, я пытаюсь понять, насколько близко бухнет. И тут на телефон приходит официальное смс от ЦАХАЛа. Я, думая, что сейчас будет что-то важное — куда летят, где упадут, — с надеждой открываю. А там: «Зафиксирован запуск ракет с территории Ирана». Я смотрю на это сообщение, смотрю на жену, которая в полуобморочном состоянии прижимает к себе орущего сына, и говорю: «Дорогая, расслабься. Это просто бюрократический отчёт. Они не предупреждают, они констатируют. Для галочки». А она мне в ответ: «Так, может, они сейчас смс пришлют: «Зафиксировано, что вы, блядь, обосрались»? Это хоть какая-то новая информация будет».
Взял 400 тысяч, чтобы ничего не делать. Теперь восемь лет буду делать всё: нары копать, щи хлебать, режим соблюдать. Карьерный рост, блять.
После первого обвала потолка к нам приехали специалисты, осмотрели всё и сказали: «Всё ясно. Нужно просто повесить новый потолок». И повесили. Прямо на старые трещины. Теперь у нас не просто аварийное жильё, а жильё с функцией «повтор».
Звонят мне как-то, представляются: «Болгарский олимпийский комитет». Я, естественно, в ступоре. Говорю: «Ребята, вы серьёзно? Я в прошлом году на турнике во дворе сорвался, до сих пор спина болит. Какие олимпийские комитеты?»
А он мне таким усталым голосом: «Мы не спонсоров ищем. Мы вам предлагаем пост вице-президента». Я молчу. Он продолжает: «У нас тут вакансия образовалась. Вернее, она не образовалась, она всегда была свободна. Как и все остальные. У нас, понимаете ли, бюджетная ситуация... своеобразная».
«В каком смысле?» — спрашиваю. «В прямом. Бюджета нет. Зарплат нет. Офиса нет. Сотрудников, собственно, тоже. Я вот, президент, звоню с личного телефона, потому что служебный мы не оплатили. Он у нас в шкафу лежит, рядом с перспективами».
Я ржу: «Так чем вы занимаетесь-то?» Он вздыхает: «Готовим спортсменов к вершинам. Теоретически. Мы сидим в пустом поле, мысленно передаём им установку на победу. Это как федерация плавания без бассейна, но с огромной верой в то, что вода где-то рядом. Вы с нами?»
Я спрашиваю: «А что по деньгам?» Он честно отвечает: «Ничего. Но зато когда наши парни завоюют медали — а они завоюют, я чувствую, — мы все вместе будем гордиться. Я лично буду гордиться громче всех, потому что у меня хоть должность есть. И визитки. Их я на свои деньги напечатал. Приходите, одну подарю».
В Полтавской области что-то где-то взорвалось. Подробности не приводятся. Вот, собственно, и всё, что я знаю. Как моя жена о моём рабочем дне.
Сижу, смотрю новости. Иранский дипломат обвиняет главу Еврокомиссии в лицемерии и обелении военных преступлений. Американцы в это время бомбят Тегеран. И я такой вспоминаю, как мы с женой спорим, кто больше устал. Я: «Я целый день таскал мешки!» Она: «А я с двумя детьми и твоей мамой!» Я: «Но я же ещё и в пробках стоял!» Она, смерив меня взглядом: «Ты хочешь сказать, что твои пробки — это как бомбёжка Тегерана? А моё выгорание — это как лицемерие фон дер Ляйен?» Занавес. Мы оба сидим, едим пельмени и понимаем, что на нашей кухне идёт полномасштабная дипломатическая война. Просто у нас санкции — это когда холодильник пустой.
