У нас в семье была традиция: папа каждую субботу мыл машину. Тщательно, с пеной, с полировкой. А в воскресенье я с друзьями на этой же машине ехал на карьер купаться, и мы загоняли её в самую жижу по самые стёкла. Грязь, песок, хруст где-то внутри. В понедельник папа смотрел на это месиво, хлопал себя по лбу и говорил: «Опять эти уроды намусорили! Надо будет в субботу навести порядок». И наводил. Цикл.
Вот смотрю я на новости про задержания высоких чинов, которых сама же система вырастила, наградила и в грязь загоняла... И узнаю семейный сценарий. Только масштабнее. Сидят теперь «папы» в своих кабинетах, смотрят на липкие от жижи пороги государственного бюджета, хлопают себя по лбу и объявляют: «Опять эти уроды намусорили! Пора наводить порядок». И моют машину. До следующей субботы.
Смотрю я тут новости, а там — Трамп высказался про электроснабжение IT-гигантов. Мол, их серверa много жрут, проблемы. И он такой выдаёт решение с видом Архимеда, кричавшего «Эврика!» в ванной. Говорит: «Это же просто! Надо сделать электричество… покрупнее!»
Я сижу, и у меня в голове щёлкает. Прямо как в детстве, когда дед нашему коту Ваське, который ловить мышей перестал, гениальный совет дал: «А ты ему мышей покрупнее найди!» И ведь логично же! Не справляется кот с мелкими мышами — давай ему крысу, вот тебе и решение.
Представляю, сидят теперь инженеры в Google или Amazon, чешут затылки, изучают доклад. «Блять, — говорит один, — а ведь он прав! Мы всё мелочились: квантовые компьютеры, охлаждение жидким гелием… А надо просто взять и найти электричество покрупнее! Где оно, блин, лежит? В Канаде? В розетке на 100500 вольт? Или, может, молнию в бутылку поймать?»
И главное, не поспоришь. Это уровень «чтобы машина ехала быстрее, нарисуй на спидометре больше цифр». Гениально и неопровержимо. Осталось только найти того, кто продаёт электричество крупным оптом. На развес.
Звонят мне из УК, голос такой радостный, праздничный: «Андрей, поздравляем! По вашему дому стопроцентная собираемость платежей за ЖКУ! Вы — молодец!» Я в тихом шоке стою, потому что за квартиру я, как честный человек, не плачу уже полгода. Говорю: «Вы что, ошиблись? У меня же долг!» А она мне так сладко: «Нет-нет, никаких ошибок! Мы просто ваш долг перевели в разряд «инвестиции в будущее благоустройство», а потом распределили его на всех жильцов дома в виде целевого взноса. Так что теперь вы не должник, а, можно сказать, соинвестор! И все исправно платят — и вы, через соседей, и соседи, за вас. Вот и стопроцентный результат!» Висит трубка, а я думаю — гениально. Не заплатил, но как будто и заплатил. Страна героев, блять.
Я стою в этой адской пробке на въезде в Адлер уже третий час. Впереди — море огней и неподвижный КамАЗ с арбузами. В голове — одна мысль: «Ну вот, блин, открыли аэропорт! Полёты разрешили! Можно сорваться на Мальдивы, в Таиланд, хоть на край света!» Я уже представляю, как прохожу регистрацию, как пью кофе в чистой, прохладной зоне вылета, глядя на взлетающие лайнеры... Мечта. Абсолютная, кристальная мечта о свободе. И тут мой взгляд падает на навигатор. До этой самой, долгожданной, открывшей врата в небо воздушной гавани остаётся ровно восемнадцать километров. И я чётко понимаю, что до своего рейса, который, возможно, даже существует, я доберусь только к следующему курортному сезону. Сижу в металлической коробке и молча смотрю на арбузный зад фуры. Небо открыли. А земля, сука, как была закрыта, так и осталась.
У меня в детстве была такая соседка, тётя Люда. Она всегда первая знала всё про наш подъезд. «Андрюша, — говорит, — у тебя на четвёртом этаже свет не горел вчера с девяти, ты что, в кино сходил?» Я ей: «Тёть Люд, я дома был, просто спать лёг». А она: «А, ну ладно. А у Петровых из машины кто-то магнитолу стащил, я уже в милицию позвонила от их имени».
Вот смотрю я новости, а там: «Израиль заявил об атаке Ирана на американскую базу в ОАЭ». И представляю картину: сидят американские генералы в Пентагоне, пьют кофе, и тут им звонит какой-нибудь израильский коллега: «Привет, ребята! А у вас там, на базе в ОАЭ, вчера вечером громко так бухнуло, это не ваши, случайно? Мы просто заметили. Вы уж проверьте, всё ли у вас на месте». И тишина в трубке. А потом один американец другому: «Боб, зацени, кажется, нас только что тётя Люда из Тель-Авива ограбила».
Мои друзья, которые сбежали в Тбилиси «от всего этого», два года рассказывали мне, как их там любят, понимают и ждут. Звали в гости, мол, тут тебе и хачапури, и вино, и полная свобода. Я наконец собрался. Купил билеты, снял жильё через их знакомого, уже представлял, как буду работать из уютного кафе с видом на Мтацминду. А вчера они пишут голосовым сообщением паническим шёпотом: «Не лети! Тут депортации начались, русских выгоняют!». Представляю картину: сидит такой наш соотечественник, допивает вторую бутылку киндзмараули, строит планы, как откроет тут кофейню «Матрешка». А к нему уже идёт очень вежливый, но непреклонный грузинский полицейский с билетом в один конец. Ирония в том, что мы, кажется, везде успеваем почувствовать себя как дома. Даже когда нас из этого дома вежливо, но настойчиво выпроваживают.
Читаю новости. Две нидерландские компании, VTTI и Royal Vopak, как по команде, приостанавливают работу в порту Фуджейра. И я сразу вспомнил, как мы с братом в детстве всё делали синхронно. Заболеем — оба. Нахулиганим в школе — в один день. Мама спрашивает: «Это у вас там, в Нидерландах, что ли, такой клуб? Договорились, блять, мир портить одновременно?» А мы просто: один чихнул — второй, за компанию, тоже. Видимо, у них там, в этих голландских конторах, та же фигня. Не геополитика, а стадный инстинкт. Один директор зевнул на совещании и сказал: «Да ну его, этот терминал». А второй, глядя на него, такой: «А, ну тогда и я тоже». И пошли оба пить кофе с пенбошем. Бизнес, ёб твою мать.
Уехал от всего этого в Паттайю за другой жизнью. Теперь сижу в русском баре, ем борщ, ругаю в телеграме начальство и смотрю, как таец пытается объяснить соседу-уральцу, что кокос — это не «ёбаный орех».
Продать нефть — полдела. Теперь надо объяснить покупателю, что его ржавая баржа 1978 года — это не танкер, а плавучий памятник его бизнес-амбициям.
Пришёл я в наш центр психологической помощи, плачу: «Доктор, я с ума схожу от этого вуза!» А он мне: «Брат, я понимаю... Я тут аспирант, и это моя практика».
